Едешь по бескрайним российским просторам, смотришь по сторонам – видишь борщевик. Огромный, раскидистый сорняк, поразивший все, что тебя окружает. «Рожденный» из благих намерений накормить Родину-мать, названный в созвучии с украинским национальным блюдом, призванный насытить всю отечественную скотину, но абсолютно к этому непригодный в силу горечи при поедании и последующем использовании молока. Задуманный как эдельвейс, а превратившийся в новую крапиву, он вырос везде, даже там, где его не просили. Превратил обочины дорог в адские гущи, летом цветущие белизной, осенью и зимой зияющие своими сухими шапками, наяву свидетельствуя о перспективах применения силы атома. Единственный выживший, как будто все уже переживший: и глобальное потепление, и ядерную войну. Едешь километры и видишь только их головы, всегда обращенные вверх. Горделивый снаружи, пустой внутри.

Стебли толстые, непрочные, как неживые, пропитанные дрянным белым молоком, струящимся и поражающим все на своем пути. Неистребимый, неподвластный другим культурам, борщевик на государственном уровне много раз признан вселенским злом, громогласно истребляемый, но продолжающий расти, деревенея и грубея в своих проявлениях. Он даже не сорняк. Срезанный, выкорчеванный, расчлененный, он прорастает из своих останков еще более стойким к природным и человеческим нападкам. Неистребимый корень зла всего сущего, как вирус, распространяющийся и, как огонь, пожирающий все дотла, демонстрирующий явь и рассказывающий о нас потомкам лучше, чем мы сами сможем или захотим это сделать.

Он лакмус нашего мира, выдуманного образа блага, по сути вреда, идеи, поразившей пространство, ищущее простое решение обеспечения себя, легко расселяющийся и трудно выводимый из земли, умов и душ. Если предположить, что случится непоправимое и за взрывом наступит зима, истребившая все живое, то через многие сотни лет наши потомки, разбирая окаменелости, найдут среди прочего оттиски именно его листа – красивого и поражающего своей силой растения, сохранившего себя через века и всегда готового возродиться даже не из пепла, из всего того, что составляет авось, культуру лени и исключительности себя.