Я им никогда не был. Знал многих. Думаю, что даже понимал. Но на себя не примерял это непростое ремесло. Считал и считаю, что тот, кто входит в класс, должен пройти эту школу ответственного взрослого. Не родителя, но и не зашедшего на час носителя знаний. Того, кто должен быть интересен сам, чтобы смочь справиться с двадцатью и более подростками, оторвавшимися на три недели от родителей. Там, «на отряде», как говорят в лагерях, понимаешь, что приказ хуже просьбы. А попросить может только тот, кто имеет авторитет, а не инструмент принуждения. Там понимаешь, что результата добиваются не лучшие, а разные. Там осознаешь, что проигрыш – это не проигрывать никогда. А пережитое поражение может быть самым важным успехом. Объяснить не удастся то, что случается тогда, когда ты – вожатый, ведущий за собой отряд на гору Аю-Даг, карабкаясь сам с трудом, боясь поскользнуться и упасть. Даже если дождь или ранней весной снег и изморозь. Потому что нельзя идти назад. Потому что это не объяснить.

Еще раз подчеркну – я вожатым не был. Но вести за собой, будучи вожаком больше, чем начальником, случалось. В школе с детьми водить их в многодневные пешие походы по Крыму, в Тверской области, увлекая за собой желанием преобразовать жизнь свою и людей вокруг. В том же Артеке. Честно, я хотел жить так, как жил. От впечатления к впечатлению. От события к событию. До замирания сердца, до ощущения холода и влажности рук. Все, что цепляло меня, я тянул и примерял к жизни той стаи, в которой был вожаком. И это приносило удовольствие. Надеюсь, не только мне. Искренность наполняла наши отношения. Временность их обостряла. В хорошем смысле слова. Я знал, что моя роль не данность. Она не навсегда. Так же как знает каждый вожатый, что в жизни этого ребенка, отряда, лагеря он – на одну смену. На двадцать один день.

Дети меняются, а вожатые остаются. Год, другой. И приехавшие на смену подростки становятся привычными. Сотнями, тысячами. Образами фигур на шахматной доске. Многочисленными пешками и единичными ферзями. Но все равно типичными, укладывающимися в уже пройденный опыт. Жизнь превращается в рутину. Впечатления – в рефлексы. От этого страдают все, и именно поэтому я утверждал и настаиваю на том, что вожатый – профессия временная. Страх что-то поменять заставляет остаться еще и еще, совершая страшную ошибку. Хорошо, что форма вожатого на взрослом человеке выглядит нелепо. Посмотревшись на себя в зеркало, взрослый человек должен заметить, что шорты и футболки с галстуками ему уже не к лицу и пора бы сменить амплуа. Жизнь в ситуации полного обеспечения, в номере корпуса «Вожатый» с трехразовым питанием в столовой лагеря – это уловка, на которую нужно не попасться. Вожатым нужно становиться за пределами лагеря: в семье, среди друзей, на работе. Заходя в класс или еще где, не забывать, как это – вести за собой, когда самому невмоготу. Только так.

Нужно уметь быть не только вожатым, но и тем, кто готов признать вожатого в другом. Оказывается, это тоже может быть правильным решением. На время занять место за спиной впереди идущего, чтобы вовремя выйти в лидеры. Но важно понять, что все не вечно, и быть готовым к этому. Опыт никуда не денется. Вожатство, случившееся раз, не пройдет. Навернувшиеся слезы расставания с теми, с кем оно случилось, не испарятся и не растворятся. В них соль жизни. Они резкие на вкус, оставившие следы на щеках, заставляющие идти, когда уже никто не может, плыть, когда накрывает волна, карабкаться. Жить, когда не хочется. В детстве так бывает чаще, чем мы, взрослые, себе это представляем. Хотя жизнь раз от раза напоминает нам, что все мы дети. И редки те вожатые, за которыми искренне хочется идти. Им этот текст посвящается.