С шести лет я был сосредоточен исключительно на регби.
Я верил в себя и свои способности.
Когда мяч попадал мне в руки, внутри что-то пробуждалось, почти начинало танцевать.
Я знал, что меня примут в Академию, и когда это произошло, ничуть не удивился.
Настолько я был уверен в своем будущем.
Любую другую жизненную дорогу я попросту отказывался принимать.
Карьера профессионального регбиста была моей целью, моим смыслом, моей судьбой, и я обеими руками крепко держался за нее.
Я не был импульсивным.
Я был уравновешенным.
Целеустремленным.
Мотивированным.
Решительным.
Наверное, у меня хватало и негативных черт, но я сосредотачивался только на сильных сторонах.
Единственные слабости, которые меня занимали, касались регби.
Обнаружив ту или иную, я пахал как сумасшедший, чтобы от нее избавиться.
Я был очень решительным человеком.
Я никогда не сомневался в своих поступках и не морочился херней.
Я принимал решение и следовал ему.
Совсем как в шесть лет, когда я решил превратить увлечение в карьеру.
Сделано.
Или когда я решил, что степень в бизнесе – идеальный вариант для меня.
Легко.
Я делал выбор и придерживался его.
Это требовало относиться до крайности внимательно к принимаемым решениям, потому что, когда я настраивал на что-то разум или, хуже того, сердце, мне было свойственно с фанатичной одержимостью двигаться к цели.
Без оглядок, сомнений и разных там «я передумал».
Моя нерешительность во всем прочем, вероятно, была напрямую связана с моей личностью.
Из-за этого я не особенно сближался с людьми и никогда – с девчонками.
Я прекрасно сознавал, что мне свойственна одержимость.
Поэтому я так рано достиг серьезных результатов в карьере.
Все это знание только усугубляло мои проблемы.
За считаные месяцы я потерял голову из-за девчонки.
А сердце?
Проклятье, этот кусок камня все-таки ожил и выкинул мне такой фокус, привязавшись к тощей пигалице-третьегодке, с каштановыми косичками и синими глазами, которые жгли душу.
Надо было осторожно обдумывать каждый шаг, потому что, если уж я решил, что девчонка – моя, так оно и будет.
Если я взял на себя обязательство, если мое сердце выбрало ее, можно было клеить на лоб стикер «Я твой. Пожалуйста, будь со мной поласковее, потому что я никуда не уйду».
Самым жутким во всей этой истории было понимать, что я на волосок от гибели, но при виде ее падение в пропасть все больше меня привлекает.
– Что делаешь? – Гибси, спасибо ему, отвлек меня от дум.
Был вечер вторника, и я, вернувшись от Шаннон, засел за домашку. Стучаться Гибси не умел, он просто открыл дверь и вошел.
– Как думаешь, что я делаю? – Я отложил ручку и повернулся к нему на вращающемся кресле. – Домашку.
Гибси имел обыкновение появляться у меня дома в любое время суток.
Хорошо еще не притащил своего чертова кота.
А мог бы – вполне спокойно.
– Надо же, какой ты безнадежный зубрила! – Гибси бросил школьный рюкзак рядом со столом, уселся на кровать и заложил руки за голову. – Получил рассылку от тренера?
– А то, – ответил я, добивая тригонометрическое уравнение, от которого он меня оторвал. – Надеюсь, он приставит к нам кого-то более вменяемого, чем миссис Мур.
– Да уж, конченая тетка, – ответил Гибси, передернув плечами.
– Еще какая! – согласился я.
Около часа назад тренер всем разослал сообщение о том, что Ройс-колледж наконец-то согласился на матч с нами.
В пятницу.
В Дублине.
На их поле.
И при условии, что я играть не буду.
Я усмехнулся, радуясь, что эти тренеры настолько меня опасаются.
– Дублинские подонки, – проворчал Гибси. – Только усложняют всем жизнь.
– Эй, говнюк! – не выдержал я. – Я и есть дублинский подонок.
– Ты – нет, – смутившись, ответил Гибси.
– Давай оправдывайся, калчи, грязный дикарь с гор, – буркнул я, добивая другое уравнение.
– Ты в курсе, что это социально недопустимо, – тут же парировал Гибси, – называть меня калчи.
– Можешь звать меня джекин, – возразил я. – Ты все время так делаешь.
– Но ты же правда джекин, – упирался Гибси.
Я выпучил глаза:
– А ты вонючий калчи из дремучего захолустья.
– Да пошел ты, гребаный горожанин!
– Сам пошел, сраный деревенщина!
– Хер столичный.
– Дрочер несносный.
– И как только мы с тобой дружим? – засмеялся Гибси.
– Сам себя спрашиваю столько лет, – ответил я, продолжая расправляться с тригонометрией. – Одна из величайших загадок жизни.
– У меня тоже есть домашка, – объявил он.
– Знаю, – ответил я, поняв намек. – Мне нравится, как ты без сомнения кидаешь рюкзак у моего стола.
– Я сам не могу, – заныл Гибси.
– Можешь, – возразил я. Пододвинув калькулятор, я ввел формулу, посчитал и записал результат. – Ты просто сраный лентяй.
– Это сложно, – продолжал ныть он.
– Гибс, а жизнь вообще сложная штука, – сказал я. – Доставай учебники, я не собираюсь опять за тебя все делать.
– Но ты в этом шаришь лучше меня, – застонал он.
– Сказал человек, который назвал меня безнадежным зубрилой, – сказал я.
– Да это ж комплимент, – сказал он. – Джонни, не упрямься.
– Ладно. Но я устал и с утра перед школой хочу заскочить в бассейн, так что возьмусь за что-то одно, – отрезал я, заканчивая свою домашку. – Выбирай.
– Английский, – объявил Гибси. – Завтра надо сдать сочинение.
Тяжело вздохнув, я расстегнул молнию на его рюкзаке и достал учебник по английской литературе.
– Ты в курсе, что тебе все равно придется читать книги перед экзаменом на следующий год? – спросил я. – Все домашки мира не спасут тебя, если ты не будешь заниматься.
Гибси заулыбался:
– Вот на пасхальных каникулах и займусь. Обещаю, папочка.
– Засунь себе «папочку», – проворчал я, проглядывая его задание. – И вообще, Гибс, пора уже включать мозги. В пятницу последний день занятий. Две недели тебе хватит, чтобы подтянуть что-нибудь.
– Непременно, – буркнул он.
– Уж пожалуйста.
Гибси не отрывал меня от работы почти двадцать минут, что для него являлось безусловным рекордом, и только потом спросил:
– Ты разобрался с Беллой за ту хрень, что она устроила в школе?
– Даже, блин, не сомневайся, – прорычал я. Воспоминание отозвалось вспышкой злости. – Послал сообщение, где все разложил ей.
– Как Шаннон? – спросил он. – Что она сказала?
– Ничего хорошего, – пробормотал я, дописывая абзац. – Она бы никогда и не сказала, но мы-то с тобой знаем, какая отрава вылетает у Беллы изо рта.
– Брр, – простонал он. – Не знаю, как тебя вообще угораздило… словом, понимаешь.
– Вот и я тоже, – признался я и передернулся.
– Кстати, – продолжал Гибси, снова отвлекая меня от работы. – Ты снова бульдозерничал.
– Неправда! – Я глянул на него.
– Да, чел, так и было, – усмехнулся он. – Я пытался тебя остановить после того, как ты умолял меня на той неделе: «Спаси меня, Гибси! Спаси от меня самого!» Я пытался тебя остановить, но ты опять попер, как товарняк с горки.
– А что мне было делать? – огрызнулся я, бросив ручку. – Стоять в углу и молча слушать, как Белла из-за меня обзывает ее шлюхой? Там чуть ли не половина школы собралась.
– Белла назвала Шаннон шлюхой? – хмуро переспросил Гибси, взбивая подушку. – Кто бы говорил!
– Знаю. Я ей так и сказал.
– Итак, ты ушел вместе с Шаннон и после обеда не вернулся в школу. – Гибси изогнул бровь. – Опять домой ее отвозил?
– Допустим, – огрызнулся я.
– А помимо того, что подвез ее домой, что ты сделал?
– Конкретнее?
– Не знаю, – пожал плечами он. – Напросился на чай или еще что-нибудь из штучек Джонни?
Я опустил голову.
– Значит, бульдозерничал, – засмеялся Гибси.
– Заткнись, – буркнул я, оттолкнувшись от стола.
На сегодня с меня хватит.
Вся равно я уже не мог сосредоточиться.
– Вот тебе труд на А с минусом, – сказал я, махнув в сторону пятистраничного сочинения, написанного аккуратным почерком. – Будь благодарен, козлина.
– Я благодарен, – заверил меня Гибси, расплываясь в улыбке. – Но лучше б ты послушал совета друга, я говорил тебе утром и повторяю снова: это не сработает.
– Ничего подобного, – замотал головой я. – Ошибаешься. Я могу с ней просто дружить.
– Не сможешь, – усмехнулся Гибси. – Любовничек.
– Я сегодня ей помог, – отрывисто произнес я, чувствуя, как напрягаюсь. – Как друг помогает другу.
– Кстати, Робби Мак у меня спрашивал, не могу ли я на обеде выудить у Клэр номер Шаннон, – бесстрастным тоном сообщил Гибси. Он приподнялся на локтях и, глядя на меня, добавил: – Робби сказал, что на выходных был бы рад сводить крошку Шаннон в кино.
– Надеюсь, ты поставил хмыря на место! – прошипел я. – Гибс, не вздумай давать ее номер этому козлу.
Гибси снова плюхнулся на кровать и захохотал:
– Я пошутил, Робби не самоубийца. Кэп, все парни тебя услышали в тот день.
Я сердито посмотрел на него:
– Не смешно.
– Уморительно смешно, – возразил ухмыляющийся Гибси. – Ты безнадежно втюрился в эту девчонку. И лучше б член у тебя работал и яйца не стухли. Ни одной девчонке не понравится сломанный член.
– Я не… – Я сдавил переносицу и собрал все свое терпение. – Я не собираюсь с ней спать, а мой член и яйца только мое дело.
– Я за тебя волнуюсь, – ответил Гибси. – Да, чуть не забыл. – Он сунул руку в карман джинсов и достал пластиковый флакончик, какие обычно берут в дорогу. – Вот, держи. – Он бросил мне бутылек. – От моих яиц твоим.
Я на лету поймал подарок и прочитал название на этикетке.
– Смазка? – рявкнул я. – Гибс, ну ты даешь!
– Не торопись выбрасывать, пока не попробуешь, – с упреком сказал он. – Я потратил немало времени, толкаясь по аптекам в поисках того, что тебе нужно. Фармацевт сказала, это как раз для чувствительной кожи, – шевельнув бровями, добавил он.
– В этой аптеке продают полупустые флаконы? – удивился я.
Гибси невозмутимо пожал плечами:
– Прежде чем рекомендовать тебе, я должен был сам проверить.
Я тут же швырнул бутылек на пол.
– Какой же ты мерзкий, – простонал я, вытирая руки о штаны. – Господи!
– Не будь ханжой, – усмехнулся Гибси. – Это совершенно нормальное средство.
– Смазка нормальная, – согласился я. – А вот ты – нет.
– Не понимаю, в чем проблема, – обиделся Гибси. – Я принес тебе подарок. В этом нет ничего странного или отвратительного. Ты должен быть благодарен мне за такой интерес к твоей жизни.
– Ты ж не мне подарок принес, а моему члену, – с убийственным бесстрастием произнес я. – Куда уж страннее.
– Да как угодно, – невозмутимо пожал плечами Гибси. – Мне все равно, кто что подумает.
– Вот-вот, Гибс, – ответил я. – Думаю, мы с этим разобрались.
– А знаешь, кому не все равно? – продолжал он, нахально улыбаясь. – Твоей Шаннон.
– Она не моя Шаннон, – рявкнул я.
– И никогда не будет твоей, если ты не решишь свою долбаную проблему! – возразил он.
Боже мой…
– Ничего не изменилось, – максимально спокойным тоном произнес я. – Я не могу, не хочу и никогда этого не сделаю.
Вранье.
Вранье.
Вранье.
Лучший друг долго смотрел на меня, потом спросил:
– Джонни, ты в этом уверен?
Ни капли.
– Абсолютно.
– Ну, как скажешь, – ответил Гибси.
– Вот и спасибо.
– Но знаешь что? Она с самого начала была твоей Шаннон.