ДЖОННИ

Регби объединило нашу страну с севера до юга, с востока до запада. На восемьдесят минут не осталось ни границ, ни политики. Мы были единым народом, вставшим за двадцатью тремя парнями, которые вступили в битву. Мы были едины, и это само по себе уже стало достижением.

От грома «Ireland's Call» на стадионе бежали мурашки. Мы стояли, высоко вскинув головы, охваченные бурными эмоциями, волновались – но мы были едины. Игроки из Ольстера рядом с игроками из Коннахта, игроки из Лейнстера рядом с игроками из Манстера, эмигранты и полукровки, тренерский штаб, персонал которого не видит широкая публика, и наши семьи – вдохновленные народом, мы внесли маленький вклад в историю Ирландии, и мы сплотились, прокладывая путь к лучшему будущему. С небывалым уважением мы действовали сообща, мы трудились сообща ради друг друга и ради гордости нашего народа – всего народа.

Ирландские фанаты всегда были лучшими болельщиками на свете. Весь долбаный мир это признавал. И не важно, о каком виде спорта или соревновании шла речь. Они являлись толпами, невзирая на погоду, и, невзирая на счет в финале восьмидесяти минут, возвращались через неделю. Вот в чем дело. Эти люди заставляли мою грудь наполняться гордостью. Мы играли за них, за нашу страну, за каждого из нас.

Сегодня был самый великий момент в моей карьере. В любимой зеленой майке под тринадцатым номером я отдал все, что мог, своим товарищам по команде, я весь выложился на поле, и в конце восьмидесятой минуты последней игры турнира мы победили Фиджи.

Изможденный до полного отупения, я заставил тело подчиниться сердцу – а сердце требовало, чтобы я стоял на ногах, а не рухнул кулем на землю, выходя из автобуса перед отелем нашей команды с медалью «Лучший игрок матча».

Окруженный товарищами по команде, я покинул убежище автобуса и прошел через абсолютный хаос, начавшийся вечером после международного матча. Будучи самым молодым и неопытным в команде, я просто следовал примеру старших, высоко держа голову и глядя прямо перед собой, стараясь делать вид, что не замечаю безумия кругом, хотя внутри отчаянно трясся.

Толпы фанатов орали, хватали меня за одежду, дергали, старались коснуться, словно мое тело теперь принадлежало публике, пока мы проталкивались к дверям отеля – только чтобы в фойе нас встретили еще громче орущие, самые преданные фанаты. Мне в лицо совали камеры, и телефоны, и клочки мятой бумаги для автографов. Репортеры выкрикивали мое имя, но потом их отвлек капитан команды, согласившись ответить на вопросы. Я, не обращая внимания на прессу, повернулся к фанатам. Улыбаясь для снимков, я расписался на каждой майке, на каждой программке, плакате и листке бумаги, которые увидел перед собой, заставляя себя не кривиться, когда бесчисленные губы чмокали меня в щеки.

– Джонни, ты был изумителен!

– Я поселилась в номере триста девять!

– Кавана, можно с тобой сфотографироваться?

– Я чуть попозже спущусь в бар!

– Поздравляю с отличным дебютом, парень!

– Боже, он просто ужасно сексуален!

– Как ты себя чувствуешь, когда тебя сравнивают с величайшим ирландским центровым?

– Боже, он посмотрел на меня!

– Как твои ребра после последнего захвата?

– Мой малыш тебя обожает, не снимешься с ним?

– Полные восемьдесят минут, две попытки, лучший игрок! Как ты себя чувствуешь?

– Да ты только посмотри, какой он огромный на самом деле!

– Твоя мать должна гордиться тобой, чел!

– Это ключ от моего номера, большой мальчик…

– Ты сам гордишься собой?

– Я тебя люблю, Джонни Кавана!

Чувствуя, что захлебываюсь и разваливаюсь, я упорно смотрел на маркер, изо всех сил стараясь более или менее разборчиво расписаться на мяче для регби для какого-то мальчика.

– Тебе понравилась игра? – спросил его я, не обращая внимания на женщин, что прорывались ко мне. – Да?

– Ты мой любимый игрок! – улыбнулся он. – Я хочу стать таким же, когда вырасту.

Ох ты ж…

– Спасибо, что пришел, – сказал я, замерев на секунду, чтобы сфотографироваться с ним и его матерью, а потом удрал, не в силах больше выдерживать все это. В глазах плясали искры, затуманивая зрение, пока я прорывался сквозь толпу к своей цели.

К отцу.

Я видел его впереди – он стоял, оперевшись на стол, с газетой в руке, старательно не замечая окружавшего его безумия. Сердце колотилось о ребра; со смесью адреналина, отчаяния и страха я проталкивался сквозь толпу, не обращая внимания ни на кого и ни на что. Справившись с паникой, я наконец добрался до него и уронил висевшую на плече сумку.

– Пап… – выдохнул я, дрожа, словно долбаный пацан.

Я заметил, как напряглись его плечи при звуке моего голоса. Услышал, как он тихо вздохнул. Медленно обернувшись, он посмотрел мне в лицо с выражением бесконечной гордости.

– Привет, Джонатан.

– Пап, – повторил я, опуская голову.

– Я здесь, сынок. – Три слова. Три долбаных слова, от которых у меня подогнулись колени. – Я здесь, – прошептал он, обнимая меня.

– Пап… – Я уронил голову ему на плечо, вцепился в него, как младенец. – Увези меня…

* * *

Два часа спустя мы сидели в дальнем углу полупустого ресторана, и мое сердцебиение вернулось к норме. Я был благодарен отцу за то, что он был рядом со мной, ведь я провел так много времени вдали от всех, кого знал, и я внимательно слушал его рассказ обо всем, что произошло дома, пока меня не было.

– Шон правда говорит все эти слова? – спросил я, не отрываясь от бифштекса. – Целые предложения?

– По большей части он все еще болтает что-то неразборчивое, – усмехнулся папа. – Но он старается. Двигается семимильными шагами.

– Ну, блин… – Подцепив вилкой кусок картофелины, я сунул его в рот и задумчиво прожевал. – А Шаннон правда ходит к психологу?

– Правда, – подтвердил папа. – И это помогает, Джонни. Она исцеляется.

Я почувствовал, как расслабились плечи.

Шаннон говорила, что ходит на сеансы психотерапии, но я сомневался, что это правда.

– Она понемногу расцветает, сынок. Все они.

– Я скучаю по ней. – Уставившись на еду в тарелке, я продолжал запихивать все в рот, стараясь отвлечься от ужасной боли в груди. – Я соскучился по дому.

– А мы соскучились по тебе, – ответил он. – Но мы еще и бесконечно гордимся тобой.

– А она куда-то выходит? – выдавил я вопрос. – Шаннон? Она не слишком грустит?

– Она тоскует по тебе, – честно ответил папа. – Могу представить, как сильно. Но храбрится и продолжает жить. Проводит много времени с подругами. Полагаю, она понемногу становится нормальным подростком. – Он добавил с улыбкой: – А твоя мать развлекается тем, что бесконечно наряжает ее. – Он хихикнул. – Я никогда в жизни не видел столько розового и блестящего, сынок. Оно везде! Косметика. Украшения. Средства для волос. Туфли. Платья. Клянусь, каждый раз, когда я вхожу в дом, я вижу в прихожей очередную кучу сумок с покупками.

– Ох, боже! – простонал я. – Она что, обращается с Шаннон как с куклой?

– Можно и так сказать, – засмеялся папа.

Скривившись, я глотнул воды и спросил:

– А сама мама как?

– Как обычно, – протянул папа, понимающе глянув на меня.

– Она в своей стихии, да?

– О, она в восторге оттого, что вокруг столько детей, о которых можно заботиться, – согласился он, нежно улыбаясь от этой мысли. – Но она скучает и по собственному ребенку. Все дети мира не заменят той пустоты, что ты оставил в ее сердце. И в моем.

– Не сомневаюсь… – Я усмехнулся, но неубедительно. – Я тоже по ней скучаю.

– Что-то не так, Джонни? – после паузы спросил папа, уловив мое настроение.

– Мне предлагают двухлетний контракт, пап, – прошептал я.

– Во Франции?

– Нет. – Я покачал головой. – В Дублине.

Отец протяжно вздохнул и откинулся назад на стуле, забыв о еде.

– А деньги?

– Выше наших ожиданий, учитывая мой возраст и опыт, – пробормотал я. – Такие деньги, каких я не ожидал заработать лет до двадцати.

Он поднял брови.

– Предполагалось, что ты поиграешь за французский клуб год или два, чтобы набраться опыта, а потом вернешься домой, – заметил он. – Должно быть, они считают, что ты готов.

– Да. – Отложив нож и вилку, я откинулся назад, как он. – Должно быть.

– Ты им нужен.

– Да.

– А ты? – Он склонил голову набок, проницательно глядя на меня. – Чего хочешь ты?

– Если я его подпишу, мне придется в сентябре переехать в Дублин и получать аттестат в Ройсе, – ответил я. – Они хотят работать со мной по индивидуальному расписанию. Я формально буду учеником в Ройсе, но буду скорее вольнослушателем. Ходить на некоторые уроки, заниматься с частными преподавателями и там же сдавать экзамены.

– И что ты об этом думаешь?

– Я не знаю, – честно ответил я, все еще немного не в себе от того, как быстро все происходило. – Нужно во многом разобраться, пап.

– Ты сомневаешься?

Я медленно кивнул.

– Из-за Шаннон?

Да? Нет? Может быть?

Я беспомощно пожал плечами.

– Понимаю, – спокойно произнес он.

Я сомневался. Вряд ли кто-то мог видеть то, что видел я в этот момент.

– Не знаю. – Это было все, что я мог сказать или подумать. – Я правда не знаю, пап.

– От Дублина до Корка два с половиной часа езды на машине, – напомнил он. – Это вполне приемлемо.

– Не в этом дело, – пробормотал я, уставившись на собственные руки.

– Тогда в чем, Джонни?

Я открыл было рот, чтобы объяснить, но тут же снова закрыл. Слов не находилось. Я не мог описать чувства, которых сам не понимал.

– Я растерян, – сказал я наконец. – У меня внутренний конфликт.

– Ты больше не хочешь играть в регби? – мягко спросил он. – Это вполне нормально.

– Я хочу этого, – задохнулся я. – Поверь, я хочу. Регби – это то, чем я хочу заниматься всю жизнь. Ничего не изменилось.

– Но?..

– Просто… – Я нервно вздохнул. – Я не уверен, что хочу этого сейчас. – Я заставил себя виновато посмотреть на него. – Я не знаю, пап. Если я это подпишу, то все. Конец. Мне придется бросить все.

– Бросить что?

– Томмен, друзей, Шаннон, Гибси. – Я пожал плечами, потерянный и беспомощный. – Придется стать мужчиной.

– Ты уже мужчина, Джонни.

– Знаю, но просто я думал, у меня еще есть время. – Я покачал головой. – Я и сам не понимал, как хотел, чтобы прошло побольше времени до того, как мне предложат контракт и я увижу, что все ускользает от меня.

– Больше времени, чтобы побыть подростком?

Я подавленно кивнул.

– Что, жалко звучит?

– Не жалко, – поправил меня он. – Для моих ушей это музыка. Это именно то, чего мы с твоей матерью всегда хотели для тебя, – чтобы ты был просто свободен.

– Я мало на что тратил время, пап, – пояснил я. – Все мои друзья просто жили, а я вечно думал об игре и не присоединялся к ним.

– А в этом году ты почувствовал вкус жизни, – задумчиво добавил он.

– Да. – Я кивнул. – И я знаю, ты думаешь, что это из-за Шаннон, что я не хочу подписывать контракт из-за нее, боюсь ее оставить, и в какой-то мере так оно и есть. Я не хочу оставлять ее, но в основном дело во мне. Речь о том, кто я такой, где мое место… и мне нужно больше времени, чтобы разобраться. Я не уделял достаточно внимания собственной жизни. Я не попробовал много такого, чего, как я теперь понимаю, мне хочется попробовать. Я увидел только малую часть, несколько коротких месяцев, но это прошло.

– Это не прошло, – заметил папа. – Ты не обязан что-то подписывать, Джонни. Это взрослое решение, выбор твоего будущего, и его не обязательно делать прямо сейчас. Ты можешь вернуться домой, сынок. Ты можешь продолжить работать в Академии, тренироваться с молодежной командой и закончить учебу в Томмене. И когда получишь аттестат, мы можем решить, где ты хочешь играть – если ты хочешь играть. Твое будущее принадлежит тебе, Джонатан. Оно в твоих руках, а не в руках тренеров. Тебе всего восемнадцать. Ты можешь взять еще год, сынок. Мы с мамой всегда поддержим тебя в любом случае.

– Но мне все-таки хочется получить контракт, – пробормотал я, буквально разрываясь. – Я охренеть как хочу этого, пап!

– И ты боишься отказаться сейчас и не получить другого предложения через год?

– Точно, – тяжело вздохнув, кивнул я.

– Не думаю, что такое случится, Джонни, – сказал папа. – Ты слишком талантлив.

– Но так может быть! Я могу отказаться, а потом снова получить травму. Хуже прежней. И тогда уже ничего не вернешь. Я могу потерять все, пап! В этом спорте нет никаких гарантий. Ты же знаешь это не хуже меня.

– Думаю, стоит взять перерыв и как следует все обдумать, – ответил он. – Когда они ждут ответа?

– У меня неделя, чтобы принять решение, – устало произнес я. – Пока они мной восхищаются.

– Тогда возьми всю эту неделю и подумай. Незачем решать прямо сегодня.

– Правда?

– Правда, – подтвердил он. – Ты вернешься домой, съездишь на свой музыкальный фестиваль в Дублине, с друзьями, на все выходные. Наслаждайся жизнью, сынок. Будь подростком. Будь безумен. Веселись. Расслабься. Даже выпей – но не слишком, иначе мама меня убьет, – быстро уточнил он, подмигивая. – Просто радуйся жизни. А когда вернешься домой, мы все обсудим. И тогда уже примем решение.