ДЖОННИ

– Прости, Джонни, – сказал мой отец, когда позже тем вечером припарковал машину позади дома рядом с моей «ауди». – Надо было к тебе прислушаться.

– Да уж, пап. – Измученный, я отстегнул ремень безопасности и открыл дверцу.

Ему следовало прислушаться ко мне, но сейчас я не мог об этом говорить. Меня одолевали эмоции, которые я не мог обуздать. Это было реально тяжело, потому что всякий раз, вспоминая о Шаннон, лежащей в больнице, и обо всех ранах на ее теле, я опасно приближался к краю.

Я не мог не думать о ней, и тут не было ничего нового, только в этот раз все было по-другому. Я был растерян, в смешанных чувствах и почти на грани отчаяния. Я не хотел оставлять ее в больнице. Будь моя воля, я бы выкрал Шаннон из ее долбаной семьи и держал при себе.

Папа помог мне выбраться с пассажирского сиденья, закрыл за мной дверцу и обхватил меня за талию. Я был рад его помощи. Голова разваливалась, тело болело, и казалось, что все жизненные силы утекли из меня.

– Больше я такой ошибки не повторю, сынок.

Благодарный за поддержку, я бросил костыли и обнял отца правой рукой за плечи, тяжело навалившись на него.

– Я просто в куски, пап, – признался я сквозь стиснутые зубы, ощущая жгучую боль в бедрах и в нижней части живота. – Все тело разваливается.

– Ты молодец, – похвалил меня папа, взял под мышку мои костыли и повел меня к двери. – Это… осторожнее на ступенях…

– Справлюсь. – Я закусил губу, чтобы не закричать, перешагивая через порог. – Нормально.

Когда мы вошли в кухню, мама стояла у плиты, в фартуке, с деревянной ложкой в руке. При виде нас она уронила ложку в кастрюлю с тушеным мясом, забыв обо всем, и поспешила ко мне.

– Как ты себя чувствуешь, милый? – спросила она, обхватывая ладонями мое лицо; в ее теплых карих глазах светилась материнская забота. – Больно? А как там Шаннон? Ты ее видел? Все правда? Ты сумел с ней поговорить…

– Эдель, милая, – перебил ее папа, слегка качнув головой. – Не сегодня. Мальчик еле на ногах стоит.

Мамино лицо изменилось.

– Ох, боже… – Она уронила руки, в ужасе переводя взгляд с меня на папу. – Так это правда?

– Это правда, милая, – мрачно подтвердил папа. – Он был совершенно прав.

Мама прижала ладони ко рту:

– Ее отец?..

Папа напряженно кивнул.

– Ох, Джон… – Мамины глаза наполнились слезами. – Бедное дитя…

– Но не только она, верно? – огрызнулся я, вскипая волнением. – Там толпа детей, в этом чертовом доме!

Мама отшатнулась.

– И ты думаешь…

– Я уже не знаю, что я думаю. – Сдержав ярость из-за долбаной несправедливости быть подростком в этом мире, я забрал у отца костыли и проворчал: – Блин, я без понятия вообще. – Обойдя родителей, я заковылял к двери. – Пойду спать.

– А ты не хочешь поговорить об этом? – вслед мне спросила мама. – Джонни?

– Мне нужно побыть одному, – пробормотал я, не оглядываясь. – Надо обдумать все это… говно.

– Джонни, милый…

– Эдель, оставь его.

– Но, Джон, он не может сам подняться по лестнице…

– Эдель, оставь мальчика в покое.

Я со скоростью улитки дотащился по коридору к лестнице, не обращая внимания на родительский спор. Я еле дышал из-за крайнего напряжения, которое требовалось, чтобы заставить тело подчиняться мне и двигаться.

Когда я наконец дотащился до самого верха, бросив костыли еще три ступеньки назад, я был почти без сознания. Собрав остатки воли, я выпрямил спину и заставил себя идти. И, лишь оказавшись в спальне и закрыв за собой дверь, я позволил себе расслабиться.

Доковыляв до кровати, я без сил сел на край и уронил голову на руки. Сьюки, моя лабрадорша, тут же поднялась с любимого места в ногах кровати и заторопилась ко мне, явно в восторге оттого, что снова меня видит.

– Как тут моя девочка? Это мама тебя сюда пустила? Хорошая девочка. – Измученный вконец, я потрепал ее за уши и за шею и тут заметил газету на прикроватном столике. Перегнувшись через собаку, я схватил газету и перевернул на раскрытую страницу.

В ту секунду, когда взгляд упал на чистое, без синяков лицо Шаннон, стоявшей рядом со мной, показалось, как будто мне врезали под дых.

– Черт побери, Сьюки…

Обняв собаку, я зарылся лицом в ее загривок. Застонав от боли, смахнул жгучие слезы; в голове бешено сменялись жуткие воспоминания о Шаннон, и в какой-то момент я почувствовал, что вот-вот взорвусь.

– Я облажался, девочка, – признал я, зажмуриваясь, когда из груди уже рвались рыдания. – Господи…

В дверь моей спальни тихо постучали.

– Джонни, можно мне войти?

– Нет! – рявкнул я, напрягаясь. Я удивился, что мама впервые в жизни спрашивала разрешения войти. – Просто… просто оставь меня в покое, мам. Пожалуйста.

После долгой паузы в тишине раздались шаги, они удалялись и удалялись, становясь тише, – а потом снова стали громче. Дверь моей комнаты открылась, и мама шагнула внутрь.

– Прости, милый, но я не могу.

И это они меня называют бульдозером!

– Я понимаю, что ты злишься на меня, – сказала она, пройдя через комнату и усаживаясь рядом со мной. – У тебя есть все основания чувствовать злость. Я и сама на себя злюсь. – Мама потрепала уши Сьюки, прежде чем отодвинуть ее и сесть поближе ко мне. – Но ты в последние дни прошел через настоящий ад. – Опустив руку мне на плечо, она добавила: – Я хочу, чтобы ты знал, что я рядом. Я должна быть рядом с тобой.

– Я знаю, что ты рядом, мам, – пробормотал я, уставившись на дверь ванной комнаты. – Никогда и не сомневался.

– Я поговорила с папой о том, что случилось с Шаннон, – мягко добавила она, сжимая мое плечо. – Я понимаю, что ты в замешательстве.

Я тяжело вздохнул:

– Можно и так сказать.

– Вполне нормально потерять равновесие из-за такого.

– Я просто сам уже не знаю, что я чувствую, – пробормотал я, сжимая переносицу. – Все просто… покатилось, как снежный ком. – Уронив голову, я глубоко вдохнул несколько раз, чтобы успокоиться, пытаясь понять как моя жизнь превратилась в такое говно. – Я как будто тону в ее боли, мам, – хрипло признался я. – Мне кажется, что я просто тону в Шаннон.

– Ты умный мальчик, Джонни, но эмоционально ты не готов справиться с тем, что увидел сегодня, так что все в порядке.

– Да ничего тут не в порядке! – резко произнес я сквозь зубы. – Взрослый мужик вышибает дух из своей дочери, годами над ней издевается, из-за него она ложится на больничную койку, а сам он просто сбегает куда-то и прячется? – Я в разочаровании взмахнул руками. – Ты думаешь, Шаннон эмоционально готова к такому? Я что-то даже не представляю. – Я запрокинул голову, не в силах совладать с собой. – Не понимаю, мам, – тихо продолжил я, и во мне снова вскипел гнев. – Не понимаю, как человек может сделать такое со своим ребенком… – Я вдохнул через нос; мне сейчас как никогда нужно было сохранять спокойствие. – Как вообще кто-то мог с ней обойтись вот так?

– Иногда люди совершают ужасные и необъяснимые вещи, любовь моя, – мягко ответила мама. – Нет рационального способа понять помрачение рассудка, милый, так что не сходи с ума, пытаясь постичь его.

– Но я просто…

– Беспокоишься о ней? – тихо перебила меня мама. – Мы знаем, малыш.

– Месяцы, мам! – Я задохнулся от тревоги. – Я знаком с Шаннон несколько месяцев, и я знал, что каждый день все это время она после школы возвращалась к этой мра… – Я потряс головой и снова несколько раз вдохнул, прежде чем продолжить: – Я ее подвел. Я просто еще один в списке тех, кто ее подвел.

– Ты ее не подводил, Джонни. Ты не знал.

– Я знал: что-то не так, – возразил я. – Я отлично это знал!

– Это потому, что у тебя всегда было сильное чувство справедливости, – заметила мама. – Поэтому ты особенный, милый. Ты всегда шел своим путем. Защищал слабых. И никогда не следовал за толпой и не делал как все. Даже когда ты был маленьким, ты поступал по-своему, Джонни.

– Только толку от этого, мам, – проворчал я.

– Я лишь пытаюсь сказать, что ты разглядел что-то в Шаннон. Нечто такое, что тебе захотелось защитить. Но спасать мир – не твоя работа, Джонни. Ты не обязан был знать, что с ней происходит, так что не взваливай это на себя.

– Да, ну понятное дело, он алкоголик, – усмехнулся я. – И это вроде как позволяет ему использовать детей как боксерские груши.

– Это не оправдание, – согласилась мама. – Это преступление.

– Я ненавижу его. – Я задыхался от ярости. – Я хочу найти этого гада и уделать его.

– Но ты этого не сделаешь.

– Нет, не сделаю. – Теперь я уставился на свои ноги. – Потому что я даже в туалет едва ли способен сходить сам.

– Нет, – уточнила мама, поглаживая меня по спине. – Потому что ты сейчас в начале карьеры, ради которой ты работал всю жизнь, и не стоит отказываться от нее ради того, чтобы врезать кому-то, не важно, насколько приятным это кажется в моменте.

– Знаешь, мам, я что-то чувствовал с самого первого дня с Шаннон. Блин, я чувствовал, что что-то не так, как будто она что-то скрывает… но я просто… – Я не договорил и пожал плечами. – Я не думал, что это вот такое.

– Да откуда тебе было знать, Джонни?

– И еще она… – продолжил я, не глядя ни на что конкретно. – Я не доверял ей…

– Ей?

– Матери Шаннон! – выпалил я. – Она реально какая-то криповая. Ну, вроде… как, скажи, бога ради, можно позволять своим детям жить в таком доме? – Я посмотрел на маму в поисках ответа. – Как, мам? Как такое возможно?

– Я не знаю, Джонни.

– Разве у нее не должны быть какие-то неприятности? – Я сжал кулаки. – Из-за того, что она не вмешивалась? Разве это не пренебрежение… или неспособность выполнять свой херов родительский долг?

– Выбирай выражения.

– В самом деле? – Я выгнул брови. – Ты мне хочешь лекцию прочитать, именно сегодня? Серьезно?

Мама тяжело вздохнула:

– А что Шаннон об этом говорит? О своей матери?

– Фигню, – буркнул я, уставившись на свои колени.

– Фигню?

– Я не стану повторять то, что она мне сказала, мам, – сказал я. – Это личное. Но у меня плохие предчувствия насчет этой женщины. – Уронив руки на бедра, я принялся разгонять боль, что снова поднималась во мне. – Шаннон должны выписать или завтра, или послезавтра, но это значит, что она вернется туда. В тот дом. С той женщиной. – Я посмотрел на маму и спросил: – Как, на хер, это вообще возможно?

– Не знаю, милый, – в очередной раз ответила мама, и голос ее стал жестким. – Но папа рассказал мне, как эта женщина разговаривала с тобой. Она не имеет права!

– Боже… – пробормотал я, мысленно проклиная отца за то, что он ей все выложил. – Да это вообще не важно.

– Это важно! – с жаром поправила меня она. – Она не имеет права смотреть сверху вниз на моего сына.

– Она не смотрела сверху вниз, – пробормотал я. – Она взбесилась из-за того, что я был там. – Пожав плечами, я добавил: – Я ей не нравлюсь. И никогда не нравился. – Тяжело вздохнув, я повернулся, пытаясь устроиться поудобнее. – Не нравлюсь с тех пор, как я попал в Шаннон долбаным мячом. – Я поморщился при этом воспоминании, до сих пор чувствуя себя виноватым. – Она не хочет видеть меня рядом со своей дочерью.

– Ну, ей придется отойти подальше от моего сына, черт побери! – рявкнула мама, заметно дрожа от гнева. – Я этого не потерплю, Джонни! Ты меня слышишь? Я этого не потерплю! Ей сильно повезло, что сегодня с тобой был твой отец, а не я!

– Отойти подальше, мам? – Я невольно разинул рот. – Собираешься с ней драться?

– В январе она пыталась добиться, чтобы тебя отстранили от занятий, – покраснев, заявила мама. – Она подняла руку на моего несовершеннолетнего ребенка в школе – и почему-то мистер Туми решил не упоминать об этом, когда я с ним разговаривала. – Мама прищурилась. – Никто не смеет соваться к моему ребенку!

Я нахмурился:

– Когда ты говорила об этом с Туми?

Мама взорвалась:

– Я ему позвонила после того, как Шаннон мне все рассказала, – перед тем, как вернулась в Лондон.

Я уставился на нее:

– Почему?

– Потому что я твоя мать и имею право знать обо всем, что происходит в школе с моим ребенком, – резко произнесла она. – Я знала, что та женщина создает тебе проблемы. И я знала, что тебе грозят отстранением от занятий, потому что она этого требует… что они тебя обвиняют в буллинге! – Мама сжала в кулаки свои маленькие ручки. – Может, мне и не нравится регби, но как они посмели ставить по угрозу все, ради чего ты работал, из-за несчастного случая? Это совершенно неприемлемо! У школы нет права так с тобой поступать, и нет оснований. Я более чем понятно объяснила все твоему директору. – И, усмехнувшись, она добавила: – А до этого я пригрозила лишить Томмен вас обоих – и тебя, и наших щедрых пожертвований.

– Ох, боже, мам! – Я раздраженно провел рукой по волосам и, уставившись в потолок, застонал. – Но как ты и сама знаешь, она только слегка до меня дотронулась!

– Она подняла на тебя руку! – гневно возразила мама. – Она толкнула тебя! Она угрожала тебе! Она сорвала на тебе злость. Может, это и допустимо в ее собственном доме, но уж никак не в моем!

Я вскинул брови:

– И это говорит женщина, которая дает мне подзатыльники!

– Это из любви, – уточнила мама. – Ты упускаешь главное.

– Отлично, – сдался я. – И в чем главное?

– Главное, милый, в том, что у нее не было права обращаться с моим сыном так, как она это сделала. У нее нет данного Богом права требовать чего-то в отношении тебя. Это моя работа. Ей нужно сначала проверить, насколько прочны стеклянные стены ее собственного дома, прежде чем бросать камни в мой. Твой отец, конечно же, не скажет ей ничего такого, он слишком дипломатичен. – Фыркнув, она добавила: – Он все же калчи[6].

Я усмехнулся:

– Думаю, он все же адвокат, мам.

Мама снова возмутилась:

– Знаешь, если бы твой отец провел тридцать шесть часов на спине, выталкивая из себя все твои восемь фунтов и двенадцать унций, он бы реагировал иначе.

– Боже мой… – Я содрогнулся, ярко вообразив сцену моего появления в этом мире. – Спасибо за картинку.

Мама хихикнула.

– Знаю, ты думаешь, что я слишком придирчива, но я не могу иначе. Таковы уж матери. Мы придираемся, и тревожимся, и постоянно защищаем, до последнего дня. – Она наклонилась ко мне и прижалась щекой к моему плечу. – Ты мой малыш, Джонни. – Она тяжело вздохнула. – Может, ты и выше меня ростом теперь, но что бы ни случилось, как бы далеко ты ни ушел в жизни, ты всегда будешь мой малыш.

– Ты знаешь, что я тоже тебя люблю, – пробормотал я, смущенный и слегка растерянный. – Ты бесишь меня большую часть времени, но без тебя я никто.

– Я знаю, милый. – Мама похлопала меня по руке. – Я знаю.

– Пожалуйста, не надо ненавидеть Шаннон из-за всего этого, – попросил я едва слышно. – Я понимаю, ты злишься на ее мать, но не надо переносить это на Шаннон.

– Ох, боже, у меня нет ненависти к Шаннон, любовь моя! – поспешила успокоить она меня. – Шаннон – милая девочка, а я никогда не стала бы судить ребенка из-за его родителей. – Она погладила меня по спине. – В конце концов, твои бабушка и дед Кавана никогда не судили меня за то, откуда я взялась.

– Верно.

Семья моей матери была колоритной, мягко говоря. Ее таскали с места на место, буквально перекидывали из дома в дом разнообразных родственников, пока наконец в шестнадцать лет ей все не надоело и она не сбежала из Дублина. Без единого пенни в кармане, желая только избавиться от родни, она тайком забралась в автобус компании «Эйран» и вышла в Корке. Потом автостопом доехала до Баллилагина и очутилась на ферме моих бабушки и дедушки с серьезными проблемами в отношениях с людьми и с желанием зарабатывать на жизнь. Четыре года спустя она уже жила в Лондоне, училась в колледже и была замужем за моим отцом.

– Но я скажу еще вот что, – добавила мама, толкая меня плечом. – Если Мэри Линч решит устроить тебе проблемы, ей придется сначала иметь дело со мной.

– Мам, – я покачал головой, тяжело вздыхая, – я не защищаю эту женщину, но она, возможно, проецирует… Они все сейчас в такой мясорубке…

– Я понимаю, Джонни, – согласилась мама. – Понимаю, милый. Я совершенно не представляю, что должны чувствовать ее несчастные дети. – Встав, мама расправила свой фартук и закончила: – Но она не будет проецировать все это на тебя. – Мама прищурилась. – Только через мой труп.

– Я хочу завтра туда вернуться. – Я наблюдал за мамой, которая ходила по комнате, собирая разбросанную по полу одежду. – В больницу.

Мама никак не отреагировала.

– Мам, – настаивал я. – Я должен вернуться.

Она наконец тяжело вздохнула:

– Я не хочу, чтобы ты вообще оказывался поблизости от той женщины, Джонни. Только не тогда, когда она возводит на тебя напраслину и обвиняет.

– Я не ради нее должен, – огрызнулся я, ощетиниваясь. – Ради Шаннон… Погоди. – Я всмотрелся в нее. – О чем ты, какие обвинения? Ты снова о том дурацком мяче? Я ведь уже объяснял, это был просто чертов несчастный случай.

Мама покачала головой:

– Нет, милый.

– Тогда что? – резко спросил я. – Что она обо мне говорит?

– Она кое-что сказала твоему папе, – ответила она. – Кое-что такое, из-за чего мы с ним не считаем возможным позволить тебе туда ездить…

– Что именно?

– Послушай, Джонни, тебе необходимо какое-то время держаться в стороне, – сказала она наконец, уже не обдумывая каждое слово. – Я не говорю «навсегда», просто, пока все не успокоится, тебе лучше не приближаться к этой семье.

Какого хрена она обо мне наговорила?

– Я ничего плохого не сделал, мама! – Я был на грани. – И что бы она ни болтала, это херня!

– Джонни, давай ты немного поспишь и мы все обсудим утром, – предложила мама, избегая моего взгляда. – Тебе нужно отдыхать. Ты измотан.

Ну да, я был измотан; терпение мое кончилось.

– Мам? Что она сказала?

– Поспи, милый, – только и ответила она. Мама уже собралась закрыть за собой дверь, когда вдруг остановилась. – Ох, чуть не забыла… – Сунув руку в карман фартука, она достала маленький сложенный листок бумаги. – Нашла, когда стирала твою одежду после Дублина. – Вернувшись ко мне, она протянула мне листок. – Ты чудесный мальчик. – Она с улыбкой погладила меня по щеке и снова повернулась к двери. – Я горжусь тобой, – добавила она, закрывая дверь.

Я растерянно развернул листок и уставился на него, чувствуя, как буря эмоций шарахнула прямо в грудь.

ШАННОН «КАК РЕКА». СОГЛАСНА ЛИ ТЫ БЫТЬ МОИМ ДРУГОМ?

Договор о дружбе.

Господи боже.

Снова аккуратно сложив листок, я засунул его в ящик прикроватного столика и вздохнул.

«Пусть с тобой все будет хорошо, – мысленно молился я. – Пожалуйста, пусть с тобой все будет хорошо, Шаннон „как река“».