Я всегда чувствовала себя неустойчиво. Большую часть жизни я пребывала в постоянном беспокойстве, пытаясь и не умея предсказать следующий неудачный шаг, который приведет к боли и отчаянию.
Когда днем в четверг я стояла в дверях комнаты своего детства, я чувствовала себя куда более слабой и нерешительной, чем когда-либо прежде, потому что не могла предвидеть опасность. Я лишь знала, что она затаилась где-то рядом.
Мое тело напряглось, инстинкт самосохранения кричал, что я в опасности. Совершенно без сил, я оглядела свою комнату и отметила, что выглядит она точно так же, как всегда: маленькая, чистая и аккуратная.
– Я хочу здесь что-нибудь поменять. – Даррен обошел меня и поставил на мою узкую кровать сумку с вещами из больницы. – Покрасить, сменить занавески. Новое покрывало на кровать. Все, что захочешь, Шаннон. Только скажи, какие цвета хочешь, и я все сделаю.
А как насчет новой жизни? Или новой семьи? Или просто немного внутреннего покоя?
– Да все в порядке, – ответил я все еще хрипловатым голосом. – Не нужно ничего покупать.
Заставив свои ноги двигаться (а это оказалось непросто с тех пор, как я перешагнула порог входной двери), я подошла к кровати и села.
И тут же автоматически вспомнила, как Джонни, растянувшись на моей кровати, объяснял мне математику. Я почти улыбнулась, но тут же совершила ошибку, взглянула на стену возле двери, и мое единственное хорошее воспоминание об этом доме развеялось в воздухе, сменившись воспоминанием о том, как отец швырнул меня в стену так, что от моей головы осталась вмятина на штукатурке. Мне тогда было семь, и я отказалась отдать ему деньги, полученные в подарок на Святом причастии. Да, это была ошибка. За которую я заплатила деньгами и собственным телом.
– Ты в порядке? – спросил Даррен, отвлекая меня от мрачных мыслей. – Шаннон?
– А где все? – спросила я, отгоняя воспоминания.
– Мальчики у бабушки, – объяснил он. – Я не мог взять их с собой, когда поехал забирать тебя, а мама на занятиях у Патриции.
Патриция – приставленный к нам социальный работник, а занятия – группа по изучению родительских навыков.
Я чуть не вытаращила глаза, услышав это. Чему они собирались научить там маму? Тому, как не позволять мужу избивать детей? Тому, как не пропадать на несколько дней и не оставлять детей без еды? Как не валяться неделями в постели, предоставляя нам самим заботиться о себе?
Обычный здравый смысл учит таким вещам.
Конечно, социальные службы просто не знали всего этого. Они хлопотали вокруг «бедной, измученной жены, отчаянно пытающейся уберечь детей», – именно это до посинения репетировал с нами Даррен. Я поморщилась при мысли, как он проговаривал эту речь для младших братьев. Должно быть, они совсем запутались.
«Она такая же жертва, как и все мы», – твердил Даррен.
В каком-то смысле я была с ним согласна, или по крайней мере соглашалась раньше. Но потом наступил момент, когда я переставала искать матери оправданий, и этот момент пришел и миновал уже давно.
– Хочешь поговорить? – спросил Даррен, стоя в дверях. – О папе?
Я качнула головой.
– Уверена?
Я уставилась на него пустыми глазами. Не знаю, чего он ждал от меня. Каких-то признаний? Вряд ли. Он был для меня таким же чужаком, как бесконечные чиновники, с которыми я была вынуждена говорить. Вынуждена лгать.
– А Джоуи? – задала я самый важный для меня вопрос. – Он где?
Даррен тяжело вздохнул:
– Я не знаю.
– Но он был дома? – спросила я резче, наполняясь возмущением. – Он здесь ночевал с тех пор, как ты вернулся?
Даррен покачал головой:
– Не видел его после больницы.
– А ты звонил его девушке? – нервно спросила я, чувствуя, как ускоряется пульс. – Может, он у Ифы?
– Джоуи сам себе хозяин, – ответил Даррен. – Он взрослый. Ему больше восемнадцати…
– Чуть-чуть, – перебила я.
Ну да, Даррену выгодно отсутствие Джоуи. Без Джоуи все бы встало на свои места. Джоуи был осложнением, с которым ни маме, ни Даррену не хотелось разбираться.
– Ему исполнилось восемнадцать на Рождество, и он все еще учится в школе. Вряд ли это делает его взрослым.
– Шаннон, если он хочет оставаться в стороне, я ничего не могу изменить.
– Он не хочет оставаться в стороне, Даррен! – рявкнула я.
Все мы были продуктом нашего окружения. А Джоуи? Джоуи был в ярости.
– Он просто не хочет быть в одном доме с ней!
– Ну, нравится ему это или нет, так уж вышло, что она – его мать, – сердито произнес Даррен. – У него есть комната в этом доме, если он того хочет. И дверь перед ним всегда открыта. Это его выбор, если он хочет действовать против, а не вместе. Я не могу заставить его остаться.
– Действовать против? Не вместе? – Я прищурилась и едва не закричала от злости. – Он так ведет себя, потому что ему больно, но никто его не слышит!
В особенности ты!
– Тогда нам нужно сесть и поговорить о его чувствах, – проворчал Даррен. – А не бегать вокруг, колотя в грудь кулаками. – Даррен пригладил волосы, явно разочарованный. – Я хочу ему помочь, Шаннон. Хочу. Но я не могу это сделать, если он не позволяет.
Я открыла рот, чтобы ответить, но вместо того лишь покачала головой.
Не было смысла продолжать этот разговор. Даррен не понимал. Он не мог или не хотел посмотреть на все глазами Джоуи, и я не стала впустую тратить силы, чтобы объяснить ему все.
– Ты его предаешь, – прошептала я, не в силах удержать эти слова. – Так же, как они предали.
– Шаннон… – Даррен отшатнулся, словно я физически его ударила, и я подумала, что так оно и есть… я его ударила правдой. – Я здесь ради всех вас, – задохнувшись, произнес он. – Что бы вам ни понадобилось. Днем или ночью.
Ну да, для всех, кроме Джоуи.
– Тогда могу я позвонить по твоему телефону? – спросила я, зная ответ еще до того, как спросила. Прищурившись, я добавила: – Ты же сказал, «что бы вам ни понадобилось». Вот прямо сейчас мне нужно позвонить.
Брат напрягся:
– Если позвонить ему, то нет. Ты слышала, что сказала мама.
Мне не нужно было уточнять, кого он имел в виду. Мы оба знали, что он имеет в виду Джонни.
– Тогда можно мне получить собственный телефон?
Даррен возмущенно вздохнул:
– Шаннон, сейчас нам нужно сосредоточиться на нашей семье. Нам в спину дышат социальные службы, над нами нависла полиция. Нам не нужны новые трудности. Я знаю, ты думаешь, что мы несправедливы, но пока что все должно быть именно так.
– Тогда мне ничего от тебя не нужно, – холодно сообщила я. – Только дверь за собой закрой.
– Шаннон…
– Она ошибается насчет него, – прошипела я, потому что все это уже слышала.
Прошло три дня с тех пор, как я видела Джонни. Три дня с того момента, как он пришел в больницу навестить меня. И три дня с тех пор, как мои родные решили, что он нам не подходит. Маме он никогда не нравился, и теперь я понимала почему. Он заставлял ее нервничать. Он слишком много знал, и это ее пугало. Должно было пугать.
– А ты ее слушаешь.
– Я ничего не слушаю, – утомленно ответил Даррен. – Я даже не знаю этого парня.
– Именно, – согласилась я. – Ты его не знаешь и…
– Я знаю только, что мама права в одном: твой рассудок сейчас очень уязвим, – перебил он меня. – И привязываться к нему – нездорово.
– Ох, господи! – Я закрыла глаза, стараясь справиться с желанием что-нибудь разбить. – Вы оба просто отвратительны! – Резко открыв глаза, я уставилась на брата. – Он мой друг, Даррен! Мне позволено иметь друзей, как ты знаешь.
– Друг, с которым тебя застал в раздевалке учитель, когда твоя юбка была задрана до талии?
Я покраснела, как свекла. Будь ты проклят, Малкахи!
– Мы целовались, – выдавила я. – Вот и все.
– Я не сужу тебя, Шаннон, но я сомневаюсь в твоем суждении. Это другое дело, – поспешил сказать Даррен. – Любой в твоем положении, кто пережил жестокие травмы и пренебрежение, мог бы с легкостью отдаться чему-то, к чему ты не была готова эмоционально, потому что испытала вкус привязанности. И… – осторожно добавил он, – очень легко воспользоваться человеком в таком состоянии.
– Ты так не прав насчет него…
– Просто послушай меня, ладно? – снова перебил он. – Я это говорю не для того, чтобы причинить тебе боль. Я просто хочу, чтобы ты осознала. – Он теперь говорил мягким и ласковым голосом, но его слова были покровительственными, и меня от них тошнило. – Тебе шестнадцать, – продолжил Даррен. – Ты прошла через ад и тут вдруг натыкаешься на парня, и он говорит тебе всякие правильные вещи, заставляет тебя почувствовать себя живой и желанной. Я это понимаю, Шаннон, да. Мы все через это проходили. Но тебе необходимо отступить на шаг назад, подумать о том, что ты делаешь и почему ты все это чувствуешь, прежде чем прыгнуть в пропасть, откуда не сможешь вернуться. Я не хочу, чтобы ты сделала что-то такое, о чем позже пожалеешь.
– Ты ничего не понимаешь, – прошептала я.
– Понимаю. Да и любой бы понял во все времена. Тебе кажется, что ты влюблена. Ты убедила себя в том, что этот юноша – тот, кто спасет тебя. Но это не настоящее. Это гормоны и трудности роста. – Даррен снова грустно вздохнул. – У всех подростков эмоции зашкаливают, а у тебя особенно из-за того, что тебе пришлось вынести.
– Поверить не могу, что ты правда все это говоришь, – прошипела я, чувствуя, что на меня напали. – Именно ты!
– Это травматическая привязанность, – продолжил Даррен. – Возможно, не полностью, но ты определенно слишком цепляешься за него.
– Потому что я люблю его! – рявкнула я, выходя из себя.
Осознав, что именно я сказала, я заморгала, мне захотелось взять свои слова обратно, но я преисполнилась решимости.
– Я люблю его, – повторила я, на этот раз тверже. – И это не имеет никакого отношения к травмам или к моей семье и ко всему прочему!
– Ты ребенок, Шаннон, – мягко возразил Даррен, снова умаляя меня. – Ты даже не знаешь пока, что такое любовь.
– Все сказал? – бесстрастно спросила я, чувствуя, как подступают слезы. – Тогда можешь уходить.
Даррен остановился в дверях на долгую минуту, глядя на меня так, словно хотел добавить что-то еще, но промолчал. Наконец он кивнул и повернулся, чтобы выйти.
– Я буду внизу, если что.