Прошлое – одна из центральных тем «Атаки титанов». В начале оно отсутствует, но затем становится тяжким бременем. Первая часть манги рассказывает о возвращении утраченной истории народа, тогда как вторая показывает взрыв мира, перенасыщенного прошлым, с которым не удается проститься. В результате происходит последняя ужасающая катастрофа, ведущая к краху существующего порядка. Однако в конечном итоге история остается неразрешенной – по крайней мере, с коллективной точки зрения. Память о прошлых трагедиях не способна остановить механизмы обиды и чувства враждебности друг к другу. В то же время, как можно перешагнуть через немыслимый ужас Гула Земли? Как новая Элдия может забыть, что в какой-то момент весь мир желал ее уничтожения? История и память образуют новую цепь, ограничивающую свободу. Она кажется еще более нерушимой, словно выкованной из адаманта, и ее можно разорвать только через полное исчезновение. Но является ли это единственным решением?
В то время как тяжесть противоречивых воспоминаний давит на персонажей «Атаки титанов», к ней добавляется бремя индивидуальных траекторий, которые – сознательно или нет – зависят от коллективного прошлого. Личные истории главных героев отягощены общим наследием: они заключают персонажей в болезненную и воображаемую идентичность, в которой те не узнают себя, возвращают их к изначальной травме или запечатлевают в их плоти следы враждебности и ненависти. Прошлое – будь оно явным или отсутствующим – противопоставляется образу свободы и становится препятствием для народов и индивидов. Своим повествованием Исаяма побуждает читателя задуматься о месте истории и памяти, завершая рассказ трагическим и жестоким коллективным провалом.
Манипуляции с памятью
Политические столкновения в «Атаке титанов» разворачиваются не только на поле битвы, но и на поле истории. Чтобы утвердить свое господство и легитимизировать угнетение элдийского народа, который они используют как оружие войны, Марли используют прошлое как главное средство пропаганды. Точно так же, чтобы вдохновить заговорщиков, Филин передает членам движения за возрождение Элдии старые книги, восхваляющие достоинства павшей древней империи. С одной стороны, пропагандой создается образ народа Имир как воплощение зла и чудовищности, ответственного за деспотичное и кровавое прошлое их предков. С другой стороны, документы Филина рисуют образ светлой и цивилизованной Элдии, которая установила мир на континенте. Две эти картины – более или менее ложные, более или менее правдивые, – представляют прошлое лишь через призму политических проектов.
История как дисциплина не заботит никого, кроме членов Разведкорпуса. Практика историка, заключающаяся в изложении повествования о прошлых событиях с установлением причинно-следственных связей и предложением возможных интерпретаций, совершенно не актуальна. Здесь все сводится к памяти и перформативному дискурсу[194] о прошлом. Точнее, к манипулированной, искаженной и фальсифицированной памяти, где каждый лагерь тянет одеяло виктимизации на себя, чтобы оправдать нынешние действия. Марлийцы правы: элдийцы – демоны, совершавшие зверства на протяжении своей кровавой истории. Это, кстати, оправдывает господство Марли над другими нациями после того, как они освободили мир от этих монстров. Но разве сами марлийцы, натравливая титанов на остров Парадиз и стремясь объединить мир против островитян, не ответственны за собственное уничтожение? Кто прав? Кто виноват? Кто жертвы, а кто палачи? Помимо привязанности читателей к персонажам произведения, Исаяма ставит нас в крайне неудобное положение, поднимая одну из главных проблем некоторых современных обществ: вопрос памяти. Первая сложность заключается в том, что избыток памяти для одних приводит к тотальному забвению для других. Вторая – это чрезмерный долг памяти, используемый политической властью и подменяющий работу историка. Наконец, без того, что философ Поль Рикер называет «работой памяти», возникает беспокойная, конфликтная и несчастная память.
Эти три патогенных эффекта хорошо заметны в «Атаке титанов». Каждый сталкивается с избытком или отсутствием, злоупотреблением или нехваткой памяти. Элдиец из Марли находится в первых рядах, в центре токсичного мемориального устройства, где тот воспринимает себя как монстра, что запрещает ему считать себя жертвой и легитимирует подчинение. Благодаря силе титанов, новое государство постоянно возобновляет тысячелетний страх в своих врагах. Это позволяет еще сильнее укреплять свое идеологическое устройство, постоянно напоминая об отведенной элдийцу роли монстра.
Обратная сторона медали – подавленная, а затем восстановленная память на Парадизе, после века унижений, оскорблений и мракобесия. Сторонники Йегера ухватываются за возможность наконец-то иметь историю, чтобы прославлять ее, игнорируя реалии и недавнее прошлое. Таким же образом Филин соблазняет членов сопротивления, отравляя их вымышленным прошлым, которое служит лишь для воодушевления. Сила Имир якобы позволила обустроить территорию, построить мосты и дороги, цивилизовать континент.
Помимо всеобщей инструментализации памяти, диалектика Марли/Элдии выстроена на одержимости установлении юридической и моральной ответственности по отношению к другому, где каждый перекладывает роль палача и угнетателя на врага. Этот неразрешимый конфликт, где стороны поочередно становятся то угнетателями, то угнетенными – результат одновременно политической воли и неспособности признать свое прошлое. Таким образом, даже спустя век после освобождения, Марли продолжает возлагать на народ Имир ответственность и считать каждого виновным в зверствах прошлого. Проклятие Имир становится не столько превращением в титана, сколько эссенциализацией вины и преступления. Эта вина – один из главных инструментов пропаганды для усиления лояльности элдийских солдат, особенно воинов, управляющих первородными титанами. Так, юная Габи Браун полностью убеждена в чудовищности своего народа и островитян, последних она считает демонами, которых нужно искоренить, чтобы доказать существование «хороших элдийцев». С другой стороны, риторика сторонников Йегера, под предводительством Флока Форстера также основана на манипуляции (сознательной или нет) историей своего народа. Они повторяют ностальгический стереотип о славной империи, приносившей мир и процветание. Ее падение спровоцировало низшее, нелегитимное человечество, стремившееся унизить побежденных. После Империи наступает деградация: элдийцы загнаны в лагеря или за стены, а некогда подчиненные народы все еще воюют и неспособны к самодисциплине.
На более интимном уровне личные воспоминания также сталкиваются друг с другом, каждое из них свидетельствует об ужасах и преступлениях другого. Раздирающий душу рассказ маленькой Каи о смерти ее матери заканчивается вопросом «Почему?», на который нет достойного ответа. Габи, повторяя выученный у марлийцев урок, утверждает, что элдийский народ Парадиза заслуживает страданий, но ее слова звучат пусто перед болью сироты. Точно так же глава 127 раскрывает эту проблему через сцену у костра, которую можно считать одним из ключевых моментов произведения. Объединенные обстоятельствами, парадийцы, воины и марлийцы возвращаются к своим преступлениям под взглядом чужаков. С каким-то извращенным удовольствием Елена, будучи разоблаченной, с наслаждением перечисляет, в чем вина и ответственность каждого. На «Почему?» следует неприемлемый ответ, что ставит под угрозу этот импровизированный и невероятный союз. Однако именно в ограниченном пространстве у костра, вне мира и времени, развязывается гордиев узел противоречивых воспоминаний. В признании преступлений каждого, в отказе от попыток оправдания начинается проработка прошлого. Речь не о прощении непростительного. Как можно простить военные преступления, убийство невинных или смерть друга? Раны слишком свежи. Кровь еще не смылась. Но есть возможность перешагнуть через все это. Они должны объединиться, чтобы остановить бойню. Вековые или личные обиды больше не имеют значения. Каждый несет ответственность за ситуацию. Война воспоминаний прекращается внутри нового Разведкорпуса, когда каждый признает вину, а другие принимают это признание. Без снисхождения и оправданий. Нужно идти дальше.
Первая часть манги – это неустанная погоня за историей. Лишенное идентичности и воспоминаний человечество находится во власти угрожающих ему титанов. Только познав прошлое, оно сможет победить. В этом убеждены Эрвин Смит и Ханджи Зоэ. «Атака титанов» – это отчаянная погоня за прошлым как ключом к пониманию мира. В более широком смысле, знание – это власть. Откровение из подвала через тетради Гриши Йегера ставит под сомнение эту веру или, по крайней мере, заставляет полностью переосмыслить происходящее. История, которая должна была освободить человечество, становится новой цепью, более тяжелой, чем прежнее неведение.
До раскрытия секрета титанов и Элдии Парадиз был местом без коллективной истории. Но он оставался полем битвы для историй индивидуальных, которые, похоже, движут многими персонажами. Эрен пытается понять поступки своего отца и преодолеть травму. Хистория сталкивается с тяжестью своего происхождения. То же самое касается Леви, которого преследуют призраки прошлого. Напротив, Имир устремляется в спасительное бегство, чтобы забыть прошлую жизнь. Эрвин, следуя по стопам отца и, возможно, бессознательно желая искупить невольное предательство, готов на все ради знания. Каждый борется с собственным багажом, стремясь к реализации и одновременно сражаясь за человечество. До входа в подвал все, кажется, справились со своим прошлым, кроме Эрена, который вот-вот будет подвергнут испытанию. Освободившись от индивидуальных историй, персонажи с тревогой входят в тайник Гриши Йегера. Новая дверь, открывающаяся историю их народа, уводит их далеко за пределы того, чего они могли ожидать.
К тяжести индивидуальной истории добавляется коллективная, двухтысячелетняя, которая ложится бременем на каждого. К вопросу «Кто я?» добавляется «Кто мы?» Наследники империалистической империи? Жертвы беспощадного этнического угнетения? Что делать с этим прошлым? Некоторые, как сторонники Йегера, а затем большая часть острова, изгоняют унижение, прославляя свои тысячелетние корни. Напротив, Ханджи, ставшая майором Разведкорпуса, не желает слышать об империи. К сожалению, время играет против сторонников мира, и Эрен, начав атаку на Ребелио, открывает новую эру мировой вражды.
Тяжесть истории порой невыносима. В этом суть персонажа Вилли Тайбера. Молодой человек с солнечной харизмой и выдающимся умом тем не менее несет в себе след непреодолимой враждебности по отношению к своему народу и семье. Наследник клана Тайберов, он, как и каждый его предшественник, знает правду об истории своего народа и рода. Это откровение становится для него ужасным бременем, которое тот скрывает за филантропией и обходительными манерами. Можно только представить шок этого молодого человека, узнавшего о преступлениях своего клана ради власти и богатства. Народ Имир ответственен за века убийств и тирании, в то время как его семья наживалась на несчастьях, заключив фаустовский договор с марлийцами, ценой которого стала жизнь элдийцев.
«Я желал исчезновения своего собственного народа. Но я не готов умереть, потому что слишком люблю этот мир, в котором мы живем»[195].
Если он не хочет умирать, то готов пожертвовать своей жизнью, чтобы искупить грехи своей семьи и народа. Неважно, если все они будут убиты. Нужно искупить преступления прошлого. Его одержимость изгнанием демонов лишь порождает нового, более страшного и разрушительного, чем можно себе представить. Его объявление войны знаменует конец мира, который тот надеялся спасти, загоняя каждого в окопы.
Том Ксавер и его ученик, Зик Йегер, также выражают мрачное отношение к истории. Но, в отличие от Вилли, одержимого искуплением любой ценой, эти двое желают смерти народа Имир, чтобы положить конец проклятию титанов и страданиям. План мягкой эвтаназии Зика и Ксавера для них – спасение не только для мира, но и народа. «Мягкий» геноцид вместо другого геноцида. У Ксавера и Зика нет той вины, которую проявляет наследник клана Тайберов. Для них это акт милосердия, который окончательно положит конец ужасам титанов. Это, по их мнению, единственное решение, чтобы спасти мир от его грехов и позволить наступить новой эре, свободной от существ.
Габи, в отличие от упомянутых выше персонажей – пример освобождения от манипуляций с памятью. Будучи ярой сторонницей Марли, полностью пропитанной их идеологией, ее избавление от лжи пропаганды происходит через столкновение с памятью настоящей жертвы войны. Убежденная в злобности островитян, Габи меняется благодаря совместной жизни с Каей и, в частности, рассказу о смерти ее матери – жертве марлийских планов. Это потрясает ее. Доктрина Марли рушится, когда сталкивается с реальностью. Ее представление о мире, разделенное на виновного «хорошего» элдийца и демонического островитянина, рушится перед прощением Браусов, яростью Николо и отсутствием враждебности со стороны Разведкорпуса. Это слишком дорого обошедшийся урок, который становится началом настоящего искупления и внутреннего переворота.
Раненая память
Самая страшная из цепей, связанных с прошлым, в мире «Атаки титанов» – это, безусловно, опыт травмы. Речь не о пустом упражнении в психоанализе персонажей, хотя некоторые могли бы стать настоящим лакомством для специалиста. Однако очевидно, что травматическая память лежит в основе повествования, а главный вопрос – возможно ли ее преодоление. Травма становится одновременно двигателем и препятствием, побуждая тех, кто ее переживает, либо к преодолению, либо к бегству.
Когда речь заходит о травмах, первым на ум приходит Эрен. Ужасное зрелище смерти его матери – краеугольный камень его психики, постоянно напоминающий о болезненном моменте. Его желание уничтожить титанов, гнев против Райнера, клятва мести, стремление обеспечить друзьям долгую жизнь и опьянение могуществом – все это связано с тем мгновением, когда его жизнь перевернулась. Это травма, возвращающаяся из главы в главу, в сердце сложной и противоречивой идентичности Эрена, как мемориальный стимул, побуждающий его двигаться вперед.
Если травматический опыт – центр, из которого разворачивается личность Эрена, то для Микасы это не так. Травма утраты родителей, зверски убитых работорговцами, сужает ее мир до Эрена. Он становится одновременно лекарством и ядом, позволяя восстановиться и исцелиться, но при этом ввергая девушку в новую форму отчуждения.
Случай Райнера гораздо сложнее. Он сам вызывает свою травму из послушания и лояльности Марли, а также из желания стать настоящим героем для своих. Отдав приказ двум товарищам убить Марко, он не может вынести убийства самого доброго и идеалистичного из своих товарищей, безжалостно пожираемого на его глазах. Происходит разрыв идентичности: Райнер становится неспособным отличить свое притворное «я» от настоящего. Вернувшись с Парадиза, он – сломленный человек, мечтающий о смерти. Он пытается покончить с собой, умоляет Эрена убить его, чтобы искупить свои преступления, но ничего не помогает. Его постоянно возвращают к обязанностям и долгу, и Райнер не может умереть. Преодоление травмы приходит через признание преступления перед бывшими товарищами и его реализацию как подлинного героя во время финальной битвы.
Помимо главных персонажей, травма постоянно преследует мир «Атаки титанов». Это атака Колоссального, теракт в Ребелио, ужасы Рагаго или резня в Сигансине. Кая, Николо и даже Флок – все они несут раненую память, которую мир, на первый взгляд, не способен исцелить. Но пойдем дальше. Сам мир Исаямы страдает от неизгладимой травмы, нанесенной Элдией и ее ужасающей, кровавой тиранией. Этот мир построен на останках измученной юной девушки. Рана закрывается только после еще большей травмы – Гула Земли. В конечном счете травма мира находит свое отражение в травме Эрена, который становится ее воплощением и возвышением. В «Атаке титанов» зло – отчасти следствие всеобщей раны, которую, кажется, никто не может исцелить.
Ошибочная преемственность
Передача уроков прошлого и их преемственность, вероятно, является самым большим коллективным и индивидуальным провалом в «Атаке титанов». Чтобы противостоять манипуляциям или раненой памяти, взрослые должны рассказывать, заботиться, исцелять раны и подавать пример. В этом суть речи Артура Брауса в ресторане, когда тот отказывается казнить убийцу своей дочери. Точно так же Оньянкопон напоминает, что дети – это будущее народа, что автоматически подразумевает ответственность взрослых за их воспитание. Эрен Крюгер, в свою очередь, побуждает Гришу передать любовь своему ребенку, чтобы не повторять ошибки.
Благие намерения – именно то, чего не хватает остальным фигурам повествования. Гриша символизирует полный провал передачи информации от родителя к ребенку. Используя своего первого сына, он передает ему лишь гнев и озлобленность. Своему второму сыну тот сознательно передает средства для уничтожения мира, который отнял у него все. Это не урок и не ценности, а титан, которого тот передает в жесте ярости, граничащей с отчаянием и безумием. Затем он исчезает, вместо того, чтобы воспитывать или сопровождать его в познании мира, оставляя героя в отчаянном одиночестве перед неведением, а затем перед ужасающей правдой. Зик, его сводный брат, кажется, получил больше с Томом Ксавером, который проявляет к нему отцовскую привязанность. Но за этой любовью скрывается попытка искупить собственное прошлое. Ксавер побуждает Зика предать свою семью, чтобы не потерять еще одного дорогого ему человека. Армин и Микаса лишены родителей, способных сопровождать их в мире. Мать Райнера своими ложными рассказами погружает сына в пучину войны. Отец Энни осознает лишь в последний момент, что все, что он дал дочери, которую когда-то бросил, – это искусство убивать и причинять боль. Хистория? Мать, которая испытывала к ней лишь отвращение, и отец, который из трусости свел ее к роли инструмента. Леви, как обычно, вытянул самый ужасный жребий: социопатичный и жестокий дядя заменил ему отца.
Другой способ преемственности, специфичный для произведения Исаямы, – передача первородных титанов. Проклятие Имир, ограничивающее жизнь обладателей титанов тринадцатью годами, вынуждает каждого носителя передавать своего титана наследнику (по праву или по обстоятельствам). Это акт пожирания, при котором новый носитель частично получает доступ к воспоминаниям предыдущего. Каждый носитель становится наследником неполной и фрагментированной памяти, которая, тем не менее, бессознательно влияет на него.
«Память во многом формирует личность. Бертольд, хочешь ты этого или нет, живет в тебе. По крайней мере, ты не можешь отрицать, что его часть, влюбленная в Энни, передалась тебе и влияет на твое поведение».
Здесь Исаяма конкретно изображает детерминизм памяти: он подчеркивает, насколько воспоминания несовершенны и субъективны, одновременно настаивая на их сильном влиянии на индивидов. Так привязанность Армина к Энни исходит от него самого или от Бертольда? Носители первородных титанов не способны контролировать переплетения воспоминаний прежних обладателей. Передача отражает суть манги: несовершенная, жестокая и изувеченная.
Лишь немногие, кажется, избегают этой бойни, во главе с семьей Браусов. Отец Эрвина, учитель, мог бы сыграть роль позитивной отцовской фигуры, но ему не дали такой возможности. Благодаря своей простоте и мягкости, родители Микасы, вероятно, тоже могли сыграть эту роль, но их остановила жестокая и несправедливая смерть. То же касается Карлы Йегер, которая желала своему сыну лишь простой и обычной жизни. Ханджи, как обычно, ускользает от тяжести наследия, оставаясь чистым листом. Вместе с Леви они становятся ориентирами для молодежи Разведкорпуса, хотя Ханджи признает свою неудачу в том, чтобы направить Эрена на истинный путь. Интересен и особенно амбивалентен случай Хистории. Твердо решив не повторять родительских ошибок, она, кажется, отдает всю свою любовь ребенку, защитив его ложными показаниями от использования в плане пятидесяти лет. Хотя она делает это в ущерб миру, это открывает путь к более позитивному родительству, новое поколение учитывает ошибки старшего.
Преемственность часто лежит в основе инициационных историй, особенно тех, что встречаются в сенэнах. Она связывает прошлое и настоящее ради лучшего будущего. В «Атаке титанов» это череда провалов, ведущих к финальной катастрофе. Парадоксально, но, кажется, именно к такому выводу приходит Армин: нужно передать другим память об их борьбе, ошибках, но также о том, что позволило забыть о различиях. Преемственность как лекарство. Но последние страницы намекают, что теперь уже слишком поздно…
В бездне времени
Остается рассмотреть последний случай, прежде чем разорвать цепь времени. Это, конечно, случай Эрена и его титана. Силы последнего долгое время оставались загадкой, вплоть до главы 121. Тогда молодой человек раскрывает особенность существа: каждый его обладатель может передавать информацию своим предшественникам. Этот титан также позволяет каждому носителю общаться со своим прошлым «я». Иными словами, дает возможность видеть будущее. Словно мост, переброшенный через пространство и время, он связывает каждого обладателя с волей других. Удобная способность, которую, однако, Эрен (или даже Исаяма) использует весьма скупо.
Можно было бы размышлять о девизе титана, «который не перестает двигаться вперед», и о возможности того, как Эрен мог влиять на каждого из прежних обладателей. Однако это не самое интересное. Коснувшись руки Хистории, юноша получил доступ к памяти Прародителя, и в тот же момент Атакующий Титан позволил ему увидеть будущее. Именно тогда он ломается, видя перед собой лишь залитый кровью путь, по которому он должен пройти. Он становится трагическим персонажем, действия которого предопределены судьбой. Он мельком увидел, что произойдет. У него нет выбора. Одержимый видением, не способный найти выход, он делает все возможное, чтобы воплотить его. Парадоксально, но тот, кто стремится только к свободе, становится узником судьбы, которую увидел.
Разрываемый между гневом и мольбой, он умоляет Ханджи в главе 107 показать ему другое решение. Майор, не зная ничего о временной аномалии, которую переживает юноша, не находит, что ответить. Однако нельзя не задаться вопросом, могли ли события развернуться иначе, как в мечте Микасы о том, что случилось бы, если бы она призналась ему в любви. А что, если бы Эрен не последовал за своим видением? Если бы он все рассказал и попытался найти другой путь? Преследуемый призраком будущего, он постепенно замыкается в себе, глубокой депрессии и чувстве одиночества. Однако его также подталкивает неумолимая сила, темный импульс, побуждающий все разрушить и уничтожить мир, в котором он родился.
В момент, когда он получает доступ к силе Прародителя через королевскую кровь Зика, Эрен становится одновременно божественным и проклятым. Ни один человеческий разум не готов к этому опыту, когда его сознание разрывается между прошлым, настоящим и будущим, где все переплетается, замыкается и снова возвращается. Это сплетение измерений окончательно отдаляет героя от реальности, о чем свидетельствует его последний разговор с Армином. Речь Эрена кажется бессвязной, прерывистой, юноша теряет нить разговора. Существующий во все времена, везде, через каждого элдийца благодаря случайному сочетанию сил. Погруженный в бесконечное и беспрерывное дробление, Эрен переживает мучительный опыт. Помимо простой памяти, его разум присутствует везде и всегда, пока существует хотя бы один потомок Имир, что в некотором смысле растворяет его индивидуальность. Он становится демиургом собственного драматического пути.
Это начинается, когда он подталкивает отца к резне семьи Рейсс, запуская события, которые приведут его к получению Прародителя. Эрен становится causa sui[196], словно невидимый режиссер, выстраивая свою судьбу. Однако он заходит еще дальше, когда в последнем признании мы понимаем: чтобы спасти Бертольда в тот страшный день, когда тот разрушил ворота Сигансины, он направил Улыбающегося Титана в другое место, и тем самым обрек свою мать на смерть. Косвенно отцеубийца и матереубийца, Эрен выстраивает собственные цепи, чтобы разрушить их в апокалипсисе Гула Земли. Он несет в себе злодеяния и страдания народа Имир, а также бремя собственных преступлений, чтобы в итоге стать пленником судьбы[197], которую он сам создал. Узник времени, Эрен теряет почву под ногами. Если время замыкается, если все постоянно возвращается, травма, которую он вызвал, становится вечно присутствующим прошлым. Лишь в опьянении разрушения, в забвении, которое дает головокружение свободы, он на мгновение освобождается, пока фрагмент его разума не вспоминает о своей цели и не призывает ошеломленного Армина, возвращающего его к реальности. Но только благодаря Микасе он наконец обретает освобождение – в смерти.
Разорвать цепь прошлого: от долга памяти к долгу истории
Как быть свободным, когда тяжесть прошлого давит на индивидов и народы, заключая их в цепи враждебности, ненависти и страдания? Исаяма, кажется, намечает путь, способный освободить от прошлого: долг памяти. За этим выражением, характерным для французской традиции, скрывается универсальный призыв помнить и передавать.
Термин «долг» отсылает к моральному императиву поддерживать и актуализировать память. Однако недостаточно просто сказать «ты должен», чтобы, как по волшебству, мир обрел свободу и примирился со своим прошлым. Манипуляции Марли – самое страшное доказательство. Каждая манипуляция с памятью порождает цепь враждебности и ненависти, окутывающей каждого индивида, связывая его с тревожным или идеализированным прошлым, что в конечном итоге приводит к насилию в настоящем. Ведь суть памяти не только в правде или лжи прошлого, но и в ее влиянии на настоящее. Таким образом, наивно размахивать флагом долга памяти как магическим решением проблемы. Важно продумать условия реализации в политическом пространстве, чтобы обеспечить подлинное и спасительное освобождение.
В «Атаке титанов» решение, возможно, воплощено в новом Разведкорпусе, объединяющем островитян, марлийцев и воинов Марли. Это долг памяти, при котором статусы одновременно преступника и жертвы принимаются без оправданий. Так, персонаж вроде Райнера – и жертва, и палач. Даже такие морально чистые герои, как Оньянкопон, Жан или Ханджи, не безгрешны из-за участия в атаке на Ребелио или из-за восстания, приведшего к гибели их соотечественников. Да и такой «невинный» персонаж, как Конни, хладнокровно убил двух бывших товарищей. Эта грань преступной ответственности подчеркивается названием главы 133: «Грешники». Эта частично интроспективная глава перекликается с главой 127, где каждый признает свою ответственность. Что делать дальше? Нужно рассказывать, свидетельствовать, говорить миру о том, что произошло. Как молодые люди стали одновременно преступниками и жертвами и как они преодолели взаимную вражду, чтобы спасти мир.
Но достаточно ли этого? Можно ли говорить о долге памяти? Это, кажется, подразумевает Армин в своем последнем появлении: «Наша история. Мы, что вели беспощадную войну, теперь сплочены и проповедуем мир. Люди захотят узнать, что произошло. И мы расскажем им нашу историю».
Несмотря на наивность, это финальное заявление кажется манифестом долга памяти. Необходимо сохранять воспоминания о войне и ее жертвах, чтобы предложить пример, которому не следует следовать. Однако эта роль памяти оставляет читателя в сомнениях, учитывая, что Хистория в своем письме утверждает, что война между Парадизом и миром, вероятно, продолжится, пока одна из сторон не будет уничтожена. При таком раскладе заявление Армина кажется благим знамением, которое с большой вероятностью разобьется о холодную и мрачную стену реальности. Тем более что в этом намерении есть что-то тревожное и даже лицемерное. Провозгласив себя героями после смерти Эрена, молодые элдийцы обязаны своим статусом ужасной и жалкой лжи, созданной их погибшим другом. Все указывает на то, что они не раскроют истинные намерения Эрена, рискуя потерять роль дипломатов. В конце концов, именно ради них он разрушил мир. Нет сомнений, что Армин и его друзья умолчат о некоторых вещах или даже солгут. Передача памяти вновь оказывается фальсификацией правды, благочестивой ложью, которая, к сожалению, уничтожает возможность подлинного долга памяти.
Последние страницы показывают исчезновение Парадиза в войне и дают увидеть опустошенный постапокалиптический мир. Преемственность провалилась или, по крайней мере, оказалась бесполезной – это нигилизм и пессимизм автора по отношению к человечеству в целом.
В то время как в первой части читатель следует за героями, зная столько же, сколько они, во второй части это равенство знаний нарушается. Перемена побуждает читателя стать более объективным. Таким образом, парадоксально, но финальный урок адресован скорее читателю, чем персонажам, а натурализм произведения создает кажущуюся моральную нейтральность в отношении истории. Читатель должен быть судьей того, что он читает. Наш слепой угол в этой перспективе – знать, осознает ли Хадзимэ Исаяма недостаточность долга памяти или это проявление некой наивности с его стороны. Добавленные в книжное издание последние страницы склоняют нас к первому варианту.
Разорвать цепь: невыносимая вина и невозможность прощения
К моральному императиву долга памяти добавляются два ключевых понятия, лежащих в основе «Атаки титанов»: признание вины и прощение.
В манге Исаямы почти нет персонажей, которых можно назвать невинными, даже среди самых симпатичных[198]. В конце концов, даже Ханджи пытала человека, чтобы выбить из него признание, и не колебалась, убивая бывших подчиненных. Признание вины заключается в осознании того, что ты причинил вред другому. Ничто не может логически оправдать совершенное.
У Исаямы вина порой настолько велика и разрушительна для психики того, кто ее совершил, что тот требует суда над собой. Чувство вины, осуждение индивида самим собой, требует, чтобы другой признал его виновным и облегчил это бремя. Это главная тема вокруг Райнера – виновного, жаждущего суда. Вернувшись домой, его приветствуют как героя, хотя все, чего он хочет, – наказание. Оно частично снимает тяжесть с совести и дает ощущение расплаты за содеянное. Каким-то извращенным образом Исаяма постоянно отказывает в смерти персонажу, который только о ней и просит, как будто жизнь стала для него более жестоким наказанием.
Чувство вины лежит в основе работы памяти, описанной выше. Но речь ни в коем случае не о перекладывании вины за преступления предков на современников. Это лишь бесконечно воспроизводило бы вину за прошлое. Связывая каждого элдийца с деяниями древней империи, марлийцы определили вину и чудовищность, генетически вписав в народ Имир. Великая прародительница – первая преступница, и все остальное лишь вытекает из ее зловещего наследия. Чувство вины становится не столько осознанием прошлого, сколько виной за само существование и принадлежность к народу. Все произведение яростно отвергает это. Истинное чувство вины – то, которое признается. Это человек, который публично признается и сожалеет о содеянном. Признание преступления преступником – первый камень в фундаменте долга памяти.
Таким образом, признание вины и исповедь – часть пути искупления преступлений персонажей, то есть почти всех главных героев. Райнер терзается и умоляет Эрена вынести приговор. Однако он понимает, что не может умереть, потому что нужен другим. Чувство вины – в основе освобождения Габи, когда она сталкивается с трагическими последствиями своих действий. Парадоксально, но именно ребенок подает пример взрослому, когда Тео Магат сталкивается со своими ошибками. Играя роль беспощадного марлийского офицера, он полностью осознает свои промахи и страдания, которые причинил детям, к которым испытывает отцовские чувства.
Глава 133 представляет собой признание каждого, и все по очереди выражают сожаления и вину. Именно в признании преступления, в осознанном выражении вины заключен разрыв повествования. С одной стороны, те, кто совершил проступок и признает это. С другой – те, кто пытается легитимизировать преступления, не видя в них вины. К этой категории относятся апостолы фашизма, фанатики и корыстные эгоисты, жаждущие власти и богатства. Это Флок, Род Рейсс, Гросс или члены королевского правительства. Выражение вины у Исаямы кажется критерием морали. Несмотря на обстоятельства манипуляция, причинение вреда или убийство другого не могут быть оправданы.
Осознание вины не равно прощению. Только жертва способна освободить виновного от его деяний. Это, пожалуй, самое трудное, но именно это позволяет преодолеть диалектику насилия. Такой путь впервые проходят Артур и Лиза Браус во взаимодействии с Николо и Габи. Ни в коем случае речь не идет о забвении их дочери, жертвы войны. Напротив, родители выбирают сложный путь прощения. Помимо личной ответственности, для них важно осознать коллективную вину, которая ведет людей по тропам войны и убийств. Однако Артур не снимает ответственности с индивидов. Вина лежит на нем самом, на его дочери и на всех, кто поддерживает эти «безжалостные джунгли» – состояние всеобщей войны.
Никто не передал Габи урок, необходимый для освобождения от презрения, порождения манипуляций с памятью. Увлеченные логикой виктимизации, каждый тянет одеяло, чтобы оправдать свои действия. Артур призывает «положить нож», прервать бесконечную диалектику насилия – он прощает и показывает, как сохранить память о тех, кто оказался втянут в этот адский круговорот. К сожалению, прощение кажется утопичным в мире, где веками царят презрение, страх и ненависть. Трудно, если не сказать непристойно, требовать прощения, когда ты жертва унижения, угнетения и насилия. Можно ли требовать от мира прощения после Гула Земли? Можно ли требовать его от парадийцев, которым другие нации обещали холокост? Или от марлийцев, которые почти два тысячелетия страдали под кровавым игом?
Само устройство прощения кажется невероятно сложным. С одной стороны, есть виновник, преступник, ответственный за свои поступки. С другой – жертва или жертвы его действий. Прощение – это не амнистия и не забвение. Напротив, оно подразумевает признание преступления. Однако оно также позволяет отделить поступок от личности виновного и перестать считать последнюю фиксированной и неизменной. Напротив, прощающий признает, что тот, кто причинил ему вред, может со временем измениться. Ответственный за поступок считается способным на что-то большее, чем его ошибки. Это позволяет вернуть ему способность действовать и проецировать себя в будущее, вместо того чтобы постоянно привязываться к прошлому преступлению.
Тем не менее трудно представить коллективное прощение за совершенные проступки. Эта более чем утопичная задача возвращает нас к природе прощения. Прежде всего, это личный путь, жест индивида, который находит в себе силы пережить траур по страданиям и освободить преступника от его вины. В своей подлинности это может быть только индивидуальной инициативой. Никакой коллектив не способен проявить психологические предпосылки для настоящего прощения. Как обычно у Исаямы, решения и преодоление проблем кроются в небольшом сообществе, в межличностных отношениях, где растворяются нормы и конфликты, унаследованные от крупных структур. Прощение существует только в отношениях между двумя людьми.
Перед адамантовыми цепями прошлого и памяти – то манипулированной, то раненой, то подавленной – обрести свободу можно только через разрыв этой связи, но не для ее сокрытия, а для перековки. В спасительном забвении нет освобождения от цепей прошлого. Карл Фриц, уничтожив память своего народа, лишил его идентичности, истории и, следовательно, уроков, которые можно было извлечь. Забвение препятствует работе памяти. Организованное манипуляциями, мифами и ложными истинами, оно так же разрушительно, как избыток памяти, используемый для подчинения другого и постоянного напоминая о прошлом преступлении. Не то чтобы это преступление нужно забыть, напротив: только через медленную работу с памятью, через преодоление враждебности и, возможно, через прощение люди могут отстраниться от прошлого, которое никогда не должно быть забыто. Иначе, как мрачно предупреждал Эрен Крюгер, та же история и те же ошибки будут повторяться. К сожалению, перед лицом ужаса Гула Земли и попытки установления еще одной фальшивой памяти человечество погружается в войну. Чтобы в конечном итоге все начать заново.