Мир «Атаки титанов» жесток. От древних племен, воюющих в первобытных лесах, до современных индустриализированных государств, насилие вездесуще, словно роковая неизбежность, сковывающая людей. Когда читатель впервые открывает мангу Хадзимэ Исаямы, он погружается в суровый, отчаянный мир, где человечество подчинено неумолимому господству титанов. Холодно и по-звериному эти монстры пожирают людей, которые не могут защититься и для которых жизнь – непрерывная борьба; никакое общение или компромисс с этими существами невозможны. По мере развития сюжета и появления новых откровений враг начинает обретать человеческое лицо, но насилие остается неизбежным. Парадийцам приходится продолжать сражаться за выживание. Против титанов, лагеря, желающего их уничтожить, собственного правительства, которое их обманывает, и, наконец, против самого мира, который хочет их исчезновения. Диалог и пацифизм кажутся обреченными на провал, низведенными до уровня наивных и утопических идей.
Насилие кисталлизует человеческие страсти: страх, ненависть, обиду, жадность, надежды или желания. Всегда оправданное или оправдываемое, оно каждый раз представляется наиболее благоприятным и рациональным выходом. Таким образом, «Атака титанов» – это, прежде всего, история силы и доминирования. Насилие – это то, что навязывает доминирующий, устанавливая свою гегемонию, но также то, что использует угнетенный, восстающий против мира и системы, которая его подавляет. Постоянная диалектика, в которой сила оказывается ключом ко всему. Насилие становится то инструментом доминирования и завоевания, то спасительным и необходимым средством сопротивления и эмансипации. Оно – ткань, из которой соткан мир Исаямы, пропитанный трагическим фатализмом. Как бы ни было необходимо насилие для завоевания свободы, оно может опьянить, погрузить тех, кто его применяет, в пагубный катарсис, где мстят за угнетение. Слово в этом хаосе остается неуслышанным. Таким образом, как ни парадоксально, насилие составляет первые цепи, препятствующие свободе, оставаясь при этом единственным способом их разорвать.
Лес
Будучи пространством на периферии цивилизации, лес – один из повторяющихся мотивов «Атаки титанов». Прежде всего, это декорация особенно ожесточенных столкновений, особенно с Женской Особью и Звероподобным. Это место без законов, где дикость существует без каких-либо ограничений. В его недрах рыщут разбойники, работорговцы и мятежные солдаты. Именно здесь обезумевший от горя отец уединяется с сыном, чтобы сознательно передать ему силу, способную вызвать апокалипсис. Выходя за рамки человеческой юстиции, лес – место, где выживает сильнейший, где разгораются самые яростные страсти. У Исаямы этот пейзаж выходит за пределы простого сценографического фона, становясь аллегорией человеческой природы. Термин впервые использует Артур Браус, а затем Николо, чтобы обозначить безжалостный мир войны, лишенный законов и сострадания, где каждый может стать врагом другого. В этом лесу мира насилие всеобъемлюще, постоянно и превращает индивидов в убийц.
Николо: «Этот демон есть в каждом из нас. Будь то Кая или кто угодно, демон, о котором ты говоришь, живет во всех нас. Вот почему мир таков».
Лес – это чистое выражение человеческой природы. Или, по крайней мере, той темной ее части, обитающей в каждом. Страх, ненависть, обида или желание – подлинно человеческие страсти, подталкивающие к борьбе. Через аллегорию леса Исаяма заставляет свое произведение резонировать с одной из ключевых концепций западной политической философии: состоянием природы.
Состояние природы – повторяющийся мотив, это состояние вне государства, где человек рассматривается в его естественной среде, лишенной покровов культуры и цивилизации. «Атака титанов» в этом плане созвучна философии Томаса Гоббса. Английский философ XVII века, живший в смутный период Английской революции, создал одну из важнейших политических теорий западной традиции, особенно в своей книге «Левиафан». Его концепция состояния природы очень близка к лесу Исаямы. Он описывает исходную ситуацию всеобщего насилия, где каждый – враг другого. Не из злобы или удовольствия, а потому, что обстоятельства вынуждают людей к этому. По его словам, все это регулируется естественным правом, первая форма которого выражается так: «Свобода каждого использовать свою силу по своему усмотрению для сохранения своей собственной природы, то есть жизни»[178].
Первое естественное право выражает возможность делать все необходимое для самосохранения. Для этой цели все средства хороши. Мораль, добро и зло не существуют. При отсутствии законов каждый индивид должен сам принимать меры для выживания, даже если это вредит другим, создавая состояние всеобщей нестабильности.
Гоббс выделяет три причины войны: соперничество, недоверие и гордость. Первая – это стремление к власти для обеспечения жизни, что приводит к борьбе, когда благо не может быть разделено. Вторая проистекает из угрозы, которую может представлять другой, оправдывая превентивное нападение, если кто-то считается опасным. Наконец, третья причина, более присущая гражданскому обществу, выражается в потребности личности признания ее качеств. Соперничество и недоверие, характерные для состояния природы, могут прекратиться только при наличии власти, превосходящей всех индивидов, ответственной за обеспечение безопасности и спокойствия каждого. Без нее людям остается полагаться только на себя, а соперничество и недоверие приводят к тому, что Гоббс называет состоянием «войны всех против всех».
Философ уточняет, что хотя состояние природы фиктивно и является лишь гипотезой, ему можно найти два эмпирических эквивалента: гражданская война и международные отношения. Государства ведут себя как индивиды в состоянии природы: «Даже если не было времени, когда частные лица находились в состоянии войны друг с другом, тем не менее, во все времена короли и лица, обладающие суверенной властью, из-за своей независимости находятся в постоянном подозрении и в позе гладиаторов, с оружием наготове, с глазами, устремленными друг на друга»[179].
Лес Исаямы описывает особенно гоббсовский мир, где конфликт вездесущ, постоянен, а насилие необходимо. От элдийского племени до международных отношений современных государств, его вселенная погружена в состояние войны, где сила и власть имеют решающее значение. Другой постоянно представляет угрозу или обладает тем, чего мы желаем. Король Фриц захватывает богатства других и порабощает соседние племена, чтобы увеличить свою мощь. Марли нападают на Парадиз, чтобы завладеть его ресурсами, и оправдывают создание мировой коалиции[180], утверждая, что остров представляет опасность. Необходимо атаковать первыми, прежде чем это сделают они. Парадийцы, в свою очередь, нападают на Ребелио, поскольку Марли угрожают их свободе и выживанию. Без власти, способной обеспечить мир, война кажется единственным решением. Истории о справедливости и несправедливости, законности и незаконности не имеют силы в мире войны, где каждый лагерь представляет опасность для другого. Все удары дозволены во имя сохранения жизни, и насилие становится единственным выходом.
Название главы 111, «Дети леса», особенно выразительно. Столкновение между Николо и Габи трагично, каждый из них – продукт всеобщего состояния войны. Над всей главой витает призрак Саши, одновременно хищницы леса и жертвы его беспощадной логики. Персонажи «Атаки титанов» – дети этого враждебного мира. Тем не менее можно различить тех, кто хочет выбраться из него, и тех, кто стремится поддерживать. В этом смысле не случайно, что в следующей главе вмешивается Флок, прерывая все обсуждения между сторонами. Тоже дитя леса, он полон решимости поддерживать его. Он воплощает истинного идеологического антагониста арки Разведкорпуса. В то время как Ханджи, Армин, Жан и другие хотели бы мирного решения, Флок делает возможным Гул Земли, ссылаясь на необходимость войны (которую сам Эрен и спровоцировал) против мира. Это придает смысл его фамилии, поскольку она может переводиться с немецкого языка как «лесник». Согласно ономастике своего имени, Флок буквально тот, кто поддерживает лес своим воинственным духом и тоталитарной траекторией.
Цепи угнетения
Из всеобщего насилия вытекает концепция, пронизывающая творчество Исаямы – угнетение. Это понятие сложно уловить из-за его полиморфности. Оно может проявляться через пистолет у виска, тиранические законы, несправедливую и неравную экономическую систему, ограничение свободы или даже социальные нормы. Тем не менее рискнем предложить минимальное определение: угнетение – это подчинение группы или индивида власти, отличной от него самого. Подчинение приводит к удушению, которое разрушает всякое стремление и чувство гордости у субъекта, чья свобода ограничена. Это неподконтрольное и принудительное доминирование, которое воспринимается как насилие группой или личностью. Угнетение в своей наиболее очевидной форме может воплощаться в тирании. Например, это доминирование одной страны над другой. Но его проявления многообразны. На социальном уровне оно может выражаться в дискриминационных нормах, дискурсе или невидимости индивидов. Богатство «Атаки титанов» в том, что Исаяма исследует эту концепцию на протяжении всей манги, предлагая довольно полный обзор различных типов угнетения.
Угнетение по своей природе – это насилие над теми, кто его испытывает. Даже если оно непостоянно, то все равно обладает вездесущим потенциалом. Угнетающее насилие – то, что не только препятствует свободе, но и сокрушает, мучает или вербует через непрерывную пропаганду. Насилие против тела, духа и жизни в целом, эта концепция, кажется, полностью пронизывает мир «Атаки титанов». Это угнетение элдийцами своих рабов, а затем завоеванных народов. Это угнетение, которому подвергаются элдийцы со стороны марлийцев после падения империи. Это угнетение со стороны королевского правительства внутри стен и, главное, со стороны титанов, рыщущих вокруг укреплений. Чтобы освободиться от него, красивых речей и благих намерений недостаточно. На насилие нужно отвечать насилием. Все сводится к постоянному противостоянию, где роли доминирующего и угнетенного могут в любой момент поменяться местами. Таким образом, «Атака титанов» – печальная история бесконечного насилия, где в круговороте сил ни один из лагерей не готов сложить оружие.
Первая форма угнетения, возникающая в «Атаке титанов», – это, конечно, угнетение со стороны существ, давших название произведению. Напомним, что в начале манги титаны – это загадочные создания, о происхождении которых ничего не известно. Их ужасающий и гротескный вид, огромные размеры, непобедимость и неумолимая сила делают их неприступными: лишь немногие способны им противостоять и сражаться. Первая глава описывает ужасающую атаку на Сигансину после того, как Колоссальный Титан разрушает ворота. Титаны вторгаются в город, пожирая жителей на своем пути. Люди бессильны и могут только бежать перед лицом угрозы. Даже в последующих столкновениях, будь то Трост или пространство за пределами Стен, титаны остаются угрозой, несмотря на мастерство солдат и знаменитое устройство пространственного маневрирования. Это мощная аллегория угнетения, которая деконструируется на протяжении произведения.
Действительно, человечество полностью подчинено их мощи. Вынужденное укрываться за стенами, оно подвергается постоянному угнетению со стороны титанов, даже не видя их. Человечество живет в страхе, и всякая надежда кажется тщетной. В начале манги Ханнес, солдат гарнизона и друг семьи Йегеров, успокаивает юного Эрена, уверяя, что Стены – нерушимая защита от существ. Однако их аура, кажется, постоянно давит на человечество. Стены, которые всегда видят обитатели городов, служат постоянным напоминанием о заточении. Единственный видимый признак существования титанов – состояние Разведкорпуса, возвращающегося обескровленным после каждой вылазки. Это воспринимается как систематическое наказание за любую попытку выйти за пределы защитной Стены Мария. Хуже всего – общее отношение населения, достойным представителем которого кажется Ханнес: «Будем притворяться». Притворяться, что за пределами стен нет титанов, что человечеству не запрещен доступ к миру, и, что еще хуже, что все свободны. Для Эрена такой дискурс невыносим. Он предстает маргиналом из-за своего идеала свободы: он отвергает это пораженческое отождествление заточения с безопасностью. Он требует своего права жить в мире и познавать его. В первой главе мы находим первое определение свободы «Атаки титанов».
Это определение, высказанное Эреном, противостоит титаническому угнетению. Мальчик, кажется, требует естественного и неотъемлемого права каждого человека: свободы жить в мире[181]. Ее можно определить как возможность существовать без страха и ограничений, путешествовать по миру и познавать его. Иными словами, это свобода независимости, где наши действия не ограничены и не стеснены. Увидеть внешний мир и его чудеса – не просто цель, а выражение этой свободы. Как говорил Армин: «Тот, кто увидит эти чудеса своими глазами, поистине будет самым свободным из людей».
Однако титаны, как и Стены, – казалось бы, непреодолимые препятствия, отнимающие эту свободу у человечества. Первые воплощают угнетение в его самой чистой, прямолинейной и непосредственной форме. Они – слепое и неудержимое насилие. Положение человечества подтверждается во время падения Сигансины. Атака Колоссального в начале манги кажется совершенно произвольным событием[182], вспышкой абсолютно несправедливого насилия. Не случайно первые слова произведения таковы: «В тот день человечество получило жестокое напоминание о подавляющем превосходстве этих существ и унизительном заточении, в котором оно находилось». Эта фраза заключает в себе авторскую интенцию, сразу помещает человечество в позицию жертвы неумолимого угнетения. «Жестокое напоминание», «подавляющее превосходство», «унизительное заточение» – выражения подчеркивают ситуацию доминирования. Вся сила начала повествования исходит из бездушного и безвольного воплощения титана как чистого угнетения, лишенного личности.
Одно из чувств, неразрывно связанных с угнетением, – террор. В отличие от страха, побуждающего к действию, или осознания угрозы, террор – это парализующий фактор. Он оцепеняет, лишает возможности действовать или думать. Армин во время первой атаки оказывается парализованным перед лицом опасности. И не он один. Не раз мы становимся свидетелями гибели персонажей, которые, столкнувшись с титанами, оказываются неспособными даже бежать. Жестокая смерть Майка Захариаса – страшный пример. Хотя его считали одним из лучших бойцов Разведкорпуса, и всего за несколько страниц до гибели он произносит героическую и бесстрашную речь, Майк оказывается парализованным перед чистым террором, который воплощает Звероподобный. Но особенно Исаяма исследует тему террора в атаке на Трост. Молодые новобранцы бессильны защищать город перед натиском монстров. Смерть Томаса и ранение Эрена погружают их в такой ужас, что они оказываются перебиты за считанные секунды. Армин, оцепеневший, почти позволяет себя сожрать. Террор, помимо паралича тела и разума, вызывает полное отречение. Тот, кто охвачен террором, становится лишенной воли игрушкой. Во время осады Троста мы видим, как один новобранец предпочитает покончить с собой, лишь бы не столкнуться с титанами. Террор становится отречением не только от мысли и действия, но и от самой жизни.
Когда раскрывается прошлое Элдии, становится ясно: то, что пережили парадийцы, очень похоже на испытания завоеванных народов во время экспансии Империи. Террор титанов оставил раскаленный след в коллективном сознании, вызывая немедленное и полное отторжение элдийцев. Именно этот террор использует Марли для установления своего господства. Испуганные лица толпы, отчаянно бегущей от Гула Земли или позволяющей себя растоптать, – это кульминация. Террор неотделим от титана, а значит, и от его угнетающей природы.
Можно наблюдать, как фигура титана трансформируется из бесчеловечного монстра в политический инструмент. Именно в этом его предназначение на Парадизе: стать угрозой, удерживающей элдийцев внутри стен. Титан – одновременно оружие, направленное против других, и средство для наведения порядка. Учитывая, как Империя Элдии, Марли или Парадиз использовали этих существ, их инструментализация не оставляет сомнений в природе режимов, которые их применяют. Они – чудовищное лицо систем, которые сокрушают и подчиняют людей.
Всякое угнетение неизбежно ведет к отчуждению угнетенного. Этот термин, популяризированный Карлом Марксом, подразумевает, что индивид лишается самого себя. Он становится игрушкой внешних сил, которые овладевают его телом и разумом, пока он не начнет верить, что они – часть его самого.
Концепция отчуждения – фундамент для осмысления угнетения. Тот, кто его испытывает, усваивает доминирование, перенимает соответствующее поведение, инстинктивно подчиняется угнетателям. До такой степени, что угнетение становится нормой. Именно отчужденное человечество мы встречаем в начале «Атаки титанов»: оно усвоило угнетение, отказавшись от естественной свободы и считая нормальным прятаться за стенами. Напротив, Разведкорпус воспринимается как группа маргиналов, ставящих под сомнение усвоенную норму.
Описанное выше чувство террора можно рассматривать как одну из форм отчуждения. Охваченный террором индивид становится иным для самого себя. Он теряет то, что делает его субъектом в философском смысле, то есть существом, которое думает и действует. Самоубийство безымянного молодого солдата, прострация Майка Захариаса или неспособность Армина мыслить – все это маркеры отчуждения, вызванного доминированием титанов.
Примечательно, что у континентальных элдийцев отношение к отчуждению и титанам кардинально меняется. Титан – не ужасающий враг, который угрожает и доминирует: это, напротив, внутренняя угроза, чудовищность, которая требует полного подчинения марлийскому угнетателю ради подавления и оправдания. Это парадоксальная двойственность: с одной стороны, страх перед появлением титана, который легитимирует угнетение и используется как санкция (марлийцы говорят о депортации), с другой – стремление стать обладателем Первородного, чтобы доказать свою ценность. Габи Браун и ее кузен Райнер убеждены, что, став одним из этих монстров, они смогут показать миру, что они… не монстры. Разница между чистыми и первородными титанами в том, что последние сохраняют сознание. Однако обретение обрекает владельца титана на смерть через тринадцать лет и делает его оружием в руках военного командования. В обоих случаях отчуждение остается.
Титаны в Стенах
Отчуждение в произведении Исаямы принимает более тонкий и неожиданный характер. Стены – величайший символ отчуждения человечества. Это постоянное напоминание о его заточении и страхе перед титанами. Хотя их ассоциируют с защитой, они воплощают постоянное угнетение, отсылая к присутствию угнетателей.
Ирония в том, что основным материалом для того, что защищает человечество, является то, что ему угрожает. За облицовкой стен – орда колоссальных титанов, которые образуют каркас этих сооружений. Стены представляют собой не столько защиту человечества, сколько отчуждение. Это перманентное напоминает об угнетении, которое оказывают титаны. Они одновременно угрожают и защищают, образуя клетку, препятствующую любым связям с внешним миром.
Это отчуждение усиливается существованием культа Стен, представленного в главе 19. Очень похожий на католическую церковь, он почитает Стены как богинь, посланных небесами. Изначально маргинальная религиозная община, культ набирает силу и популярность после падения Сигансины. Присоединение Рода Рейсса к этой религии после убийства его семьи окончательно возвысило ее как политическую силу на службе у королевской власти. Культ становится хранителем государственных тайн высшего уровня.
Религия выступает фактором отчуждения для своих последователей, так как одновременно является инструментом в руках доминирующих. Во время арки, посвященной королевской семье, мы узнаем, что культ – инструмент на службе у Рейссов и элит, правящих из столицы. Функция сакрального позволяет духовенству препятствовать любым попыткам монатжных работ[183] на Стенах или их изучения, которые могли бы раскрыть их истинную природу. Это религиозное движение удерживает элдийцев Парадиза в добровольном неведении, что не только поддерживает 145-го короля Фрица, но позволяет элитам сохранять власть. Таким образом, в самом сердце отчужденного человечества существуют отношения доминирования, в которых роль культа[184] заключается в удержании угнетенных в невежестве и страхе ради сохранения структуры власти.
Наконец, трудно не увидеть в культе Стен еще одно созвучие с философией Фридриха Ницше. Будучи особенно критичным к религии, которая удерживает индивидов в вымыслах, он неоднократно указывает на трусость и посредственность людей, неспособных принять перемены или риск. В «Утренней заре» он высказывает идею, что мы поклоняемся безопасности как высшему божеству. Именно это буквально делают последователи культа, молясь Стенам, обеспечивающим безопасность человечества. Те, кто стремится выйти за них, чтобы узнать правду о мире, объявляются еретиками. Армин подвергается такому обращению со стороны мальчишек из квартала, которые избивают его. Эта сцена показывает, что, помимо самого культа, который тогда еще не был влиятельным, режим в целом распространил идею, что безопасность – это высшая ценность, а внешний мир – источник опасности, который следует забыть. В лучшем случае тех, кто ищет правду, считают чудаками. В худшем – изгоняют из общества или даже убивают, что, по сути, является формой отлучения.
Титаны и люди
Решающий удар по теме отчуждения, связанной с титанами, наносится, конечно, раскрытием их истинной природы. После катастрофы в Рагако и столкновения с Райнером и Бертольдом Разведкорпус осознает ужасную правду: титаны – это люди, превращенные и потерявшие сознание. От них остается лишь гротескная внешность, напоминающая изначальную форму, и примитивный инстинкт: есть. Это вершина угнетения: титаны – люди, отчужденные в самом буквальном смысле. Лишенные тела, сознания и идентичности, они переходят от аллегорической фигуры угнетения к воплощению самого низменного и радикального отчуждения. Титан – это человек, настолько униженный угнетением, что он становится винтиком системы, неспособным мыслить. Это лишенный своей человечности индивид, ставший инструментом порабощения. Это особенно ярко проявляется, когда мы узнаем правду о мире «Атаки титанов», скрытую в подвале Гриши Йегера: они действительно инструменты. Это осужденные элдийцы, которых марлийская власть депортирует на Парадиз и превращает в титанов, чтобы удерживать народ Парадиза в заточении. Элдийцы с континента, жертвы постоянного расового угнетения, становятся средствами порабощения своего народа, изгнанного на остров. Титан теряет статус ужасающего монстра, становясь патетичной и трагической фигурой. Последняя встреча героев с одним из этих существ на Парадизе противоположна событиям начала манги. Направляясь к побережью ради исполнения мечты о внешнем мире, они находят представителя существ настолько искалеченным, что он мог лишь жалко ползти по земле сезон за сезоном. Осужденный на рай, он становится символом элдийского отчуждения.
Это отчуждение воплощается через фантастические элементы повествования. Титан – потомок Имир, несущий в себе генетическую судьбу. Он обладает скрытой способностью к превращению, лишающей его возможности мыслить. В любой момент он может стать игрушкой воли Прародителя. Это возможно благодаря Оси, связывающей всех элдийцев коллективной памятью. Потомок Имир, носитель древнего проклятья и кровавой истории, детерминирован своим телом и историчностью. Его титаническая форма становится конкретным проявлением этого отчуждения. На этом этапе Исаяма приоткрывает дверь вопроса о расах. Однако в отношении народа Имир это понятие следует понимать скорее аллегорически, чем буквально. Если он и составляет отдельную этническую группу, то из-за случайно обретенной способности к превращению, обретенную через проклятую родословную за первородные грехи. Проклятье титанов остается биологической особенностью из-за генетического характера, но с символической точки зрения это не столько различие в природе, сколько метафора первородного греха и аллегория человеческой природы.
Последняя аллегория
Мы видим, что титан несет символику, которая развивается по мере последовательных откровений. Эти слои значений подталкивают нас рассматривать этот вопрос с точки зрения происхождения этих существ. Имир, их прародительница, возникает из дерева посреди леса, возвышаясь над кронами. Титан – дитя леса, больное и чудовищное воплощение насилия мира и темной стороны человека. Его нельзя свести к особенностям одного народа; символически он – кристаллизация той чудовищной части, что дремлет в каждом человеке. Это одновременно стремление к величию, отказ от смерти и инстинкт, побуждающий жить. Облик Имир, гигантской фигуры с костлявым лицом, напрямую отсылает к аллегорическому изображению смерти, обретающей плоть, заключая тем самым противоречие в самой природе титанов. Хотя она возникает из невероятного скрещивания того, что некоторые называют «источником всей жизни» с волей к жизни ребенка, она предстает в образе смерти[185]. Ее потомки унаследуют это проклятье, позволяющее им превращаться в искаженные карикатуры человека. Именно вокруг этого мрачного наследия строится цикл насилия.
История мира «Атаки титанов» основана на диалектике насилия, где титаны – амбивалентная фигура. Инструмент власти и смерти для Элдии, объект ужаса и ненависти для Марли. Но эта фигура, сосредоточенная на элдийце, проходит через частично сконструированную эссенциализацию. «Элдийскость» обозначает потенциальную чудовищность, присущую каждому члену народа Имир. Начиная с арки Марли, мы неоднократно встречаем выражение «элдийский демон». Этот эпитет, отражающий страх и ненависть других народов, указывает на онтологический и генетический разрыв. Элдиец – не человек, или, по крайней мере, его нельзя считать таковым. Это различие связано как с природой народа, так и с двойной конструкцией. Во времена Империи элдийская евгеническая идеология рассматривала потомков Имир как избранный народ, чья судьба – править над другими, низшими народами, в первую очередь марлийцами. У элдийцев есть биологическая и политическая судьба, которая должна осуществиться. На это отвечают ненавистью другие народы, особенно марлийцы.
Элдиец действительно не человек: он монстр, демон. В основе его природе – желание разрушать. Само его существование – угроза для других. Воплощаясь в искусственной мифологии, демоническая природа проявляется в «Демоне Земли», считающемся духовным отцом всей «расы». Выражение «элдийский демон» напрямую отсылает к этой вымышленной родословной, хитро играя на этимологии слова «Элдия». Это слово, придуманное Исаямой, пишется в ромадзи как erudia и, вероятно, построено на основе немецкого erden, что переводится как «земля». Это тем более интересно, что элдийцы вдохновлены германскими народами и часто рассматриваются как «земной народ». Можно сказать, что элдийский демон и Демон Земли – одно и то же: проявление зла.
Но разве зло не дремлет в каждом человеке? Сержант Гросс, позволяющий собакам растерзать маленькую девочку ради поучительного зрелища для сыновей, разве он не чудовищен так же, как титаны, которых тот ненавидит? Николо, готовящийся убить ребенка, разве не способен на бесчеловечный поступок? А что сказать о садизме Кенни или Закли, наслаждающихся унизительными формами пыток? «Атака титанов» постоянно задает вопрос: кто монстр? Ответ Исаямы однозначен. Монстр – в каждом из нас, и он готов в любой момент вылезти наружу.
Цепи Левиафана
Если символ угнетения – титан, то материализм Исаямы побуждает придавать этому более конкретные и прагматичные формы. Как мы уже говорили, титан – всего лишь инструмент, порождающий государственное угнетение, которое постоянно осуществляет насилие над народом. Таким образом, титаны – лишь следствие и орудие властей, которые подчиняют, терроризируют и порабощают индивидов. Первое использование титанов в качестве военного оружия родом Фрицев лишает их мифологической ауры, сводя к вполне прагматичной реальности. Исаяма на протяжении всей манги создает крайне критический дискурс в отношении государства, которое воспринимается как то, что угнетает и подчиняет людей. В конечном итоге чудовищность, будь она сконструирована или проявлена в действиях, исходит преимущественно из этих бесчеловечных систем, сокрушающих индивидов.
Абсолютизм королевства Карла Фрица
Королевство стен, намеренно или нет, воплощает суть абсолютизма, вновь демонстрируя созвучие с политической теорией Гоббса. Разработанный в «Левиафане», абсолютизм – радикальная политическая доктрина, наделяющая государство полнотой власти. Что бы ни предпринимало государство, его законы и действия всегда легитимны, если они направлены на обеспечение безопасности, счастья и свободы. Столкнувшись с естественным состоянием, где царит война всех против всех, индивиды ведут животную и краткую жизнь в постоянном чувстве незащищенности и несчастья. Чтобы выйти из этого состояния, они заключают договор, отказываясь от части своих прав и передавая третьей стороне – суверену, который отвечает за их безопасность и, в более широком смысле, за доступ к счастью и свободе. Последняя определяется Гоббсом негативно как простая способность действовать в установленных рамках без внешних препятствий. Эти рамки в государстве формируются совокупностью законов, которые защищают людей и позволяют им делать или не делать то, что разрешено или запрещено. Это открывает возможность наслаждаться благами и удовлетворять желания по мере их возникновения (то, что Гоббс называет счастьем), а также обеспечивает безопасность. Чем шире эти рамки, тем больше свободы. Хотя государство может ограничивать свободу во имя безопасности, она все же сохраняется, особенно если сравнивать с состоянием природы, где всеобщая незащищенность делает свободу несуществующей. Таким образом, Гоббс оправдывает абсолютную власть государства во имя общественного договора, связывающего подданных с сувереном, отвечающим их безопасность. Эту логику мы видим в действиях первого короля при основании его королевства на Парадизе, главная цель которого – безопасность и счастье его подданных.
Чтобы лучше понять это сходство, обратимся к истории проекта Карла Фрица. Его правление отмечено гражданской войной, когда некоторые дворянские дома, обладатели первородных титанов, выступали против короны. Гоббс рассматривает гражданскую войну как эмпирическое проявление природы: институциональная власть разрушена, общественный договор не существует, а закон не имеет силы. Таким образом, каждый становится потенциальным врагом другого в отсутствие силы, защищающей индивидов. Даже если элиты коррумпированы и свободы все больше ограничиваются, гражданская война по Гоббсу никогда не бывает легитимной[186], поскольку приводит к всеобщему насилию, возвращающему человека к животной и жалкой жизни. По мнению философа, человек менее несчастен в любом государстве – даже тираническом, – чем в мире без законов.
Усталый от бесконечных внутренних войн и скорбящий о судьбе марлийцев, Карл Фриц принимает решение разрушить империю изнутри и уйти в изгнание на остров Парадиз. Этим он знаменует конец гражданской войны и создает два новых государства, каждое из которых способно обеспечить порядок на своей территории: республику Марли и монархию Парадиза. Решение вписывается в чисто гоббсовскую логику: цель государства и суверена – безопасность подданных. Однако условия на континенте делают эту цель недостижимой для элдийцев и порабощенных марлийцев. Разрушение империи и изгнание кажутся единственным верным решением. Уведя часть подданных на остров Парадиз, Карл Фриц заключает новый общественный договор со своим народом, чтобы дать ему столь желанный мир.
Таким образом, элдийцы Парадиза, похоже, согласились подчиниться королю Фрицу. Он возводит стены, чтобы защитить их от внешнего мира, и стирает их память, чтобы защитить от самих себя. Последнее имеет двойную функцию: устранить бремя вины за зверства элдийской истории и предотвратить стремление к завоеваниям. Запертые за стенами элдийцы теряют две вещи: естественную свободу и естественное право. Естественная свобода – это способность действовать без ограничений, а естественное право – право присваивать все, что существует. Каждый элдиец Парадиза передает часть своей силы и права суверену, чтобы создать смертного бога – государство, обладающее неумолимой силой. Эту силу Фриц использует, превращая некоторых подданных в колоссальных титанов для строительства Стен и стирая их память. Однако, поскольку не все подданные происходят из рода Имир, некоторые группы также заключают договор с сувереном для поддержания режима. Таким образом, Карл Фриц становится хранителем силы и единства своего народа. Ось, которой владеет суверен, – краеугольный камень союза между монархом и его подданными.
Благодаря этому договору Фриц и его потомки обладают всей полнотой власти и могут использовать ее по своему усмотрению для обеспечения безопасности, а также, в более широком смысле, свободы и счастья в государстве. Абсолютизм проявляется в том, что правительство свободно и без ограничений распоряжается своими подданными. Государство всемогуще, что является необходимым условием для выполнения его задач. Таким образом, оно устанавливает непреклонный милитаристский порядок.
Естественное состояние восстанавливается, как только человек выходит за пределы стен, где власть государства не может обеспечить безопасность. Великий Левиафан, которым является монархия Фрицев, оправдывает и легитимирует применение силы против нарушителей закона, которые угрожают безопасности и, следовательно, миру и свободе внутри Стен. Запрет на развитие определенных технологий, цензура, убийства, пытки или манипуляция правдой – доступные суверену средства для достижения идеала мира. Любое законодательство легитимно, если оно исходит от суверена, с которым заключен договор, и служит его функциям. Убийство отца Эрвина, Ника или отправка тысяч людей на смерть в операции по возвращению стены Мария совершаются ради защиты мира и безопасности народа. Эта правомерность основана на подчинении элдийцев, каждое поколение которых молчаливо возобновляет заключенный договор.
«Я хотел бы создать убежище, которым человечество могло бы наслаждаться в то короткое время, что ему осталось до исчезновения».
Это желание, высказанное Ури Рейссом, носителем воли Карла Фрица, выражает причину существования монархии. Это позолоченная клетка, искусственный рай, предлагающий элдийцам спасительный мир, в котором они могут жить счастливо. Всякое восстание нелегитимно, всякое разделение преступно, даже если есть веские причины. Свободные умы, такие как Эрвин или Пиксис, признают опасность восстания. Первый готов отказаться от бунта и принять казнь, если правительство сможет оправдаться за свои действия. Второй считает, что безопасность человечества важнее коррупции правителей: «Поверьте, Эрвин, мне это неприятно. Но при отсутствии решения я могу только оставаться на стороне правительства, каким бы коррумпированным оно ни было. Вы собираетесь поставить на кон будущее человечества, не имея ни малейшей уверенности в том, что сможете обеспечить преемственность».
Нарушение общественного договора происходит во время инсценировки, организованной Пиксисом, когда создается видимость бреши в стене Роза. Правительство нарушает данную клятву, принимая решение закрыть ворота Сины, обрекая половину населения на гибель. Это делается не во имя общего блага, а ради сохранения собственных интересов и, главное, из страха. Майор Док, командующий Пиксис и главнокомандующий Закли решают свергнуть правительство из-за их неспособности быть достойными своей роли. К этому можно добавить волю Фрица, заставляющую Фриду не вмешиваться во время атаки на Сигансину. Рай оказывается лишь временным, обреченным на разрушение из-за обиды наций за стенами.
Общественный договор в конечном итоге оказывается ложным, поскольку не предлагает элдийцам ни безопасности, ни защиты от внешнего мира. Мир длится лишь до тех пор, пока палач не явится к воротам королевства, чтобы исполнить свою мрачную задачу. Таким образом, левиафан Карла Фрица – это больной искусственный бог, обреченный рухнуть со временем. Его суверен (правительство) и его цель коррумпированы. Для Исаямы, как и для его персонажей, это делает восстание и падение монстра легитимными. Титаническая форма Рода Рейсса может рассматриваться как последний рывок выродившегося чудовища с его непомерными размерами, изуродованной формой и ползучими движениями.
Последнее созвучие с Гоббсом можно увидеть в гравюре, служащей фронтисписом «Левиафана». На ней изображен гигант, возвышающийся над городом, тело которого состоит из тысяч индивидов. Это напоминает первое появление Колоссального и иконографию, посвященную Карлу Фрицу. В нижней части изображения – две колонны, обрамляющие название книги. Левая представляет военную власть, правая – религиозную. Это соответствует слагаемым монархии Фрицев: армии и религии. Нельзя точно сказать, вдохновлялся ли автор этой иллюстрацией, но символика и атмосфера, исходящая от нее, несомненно, перекликаются с «Атакой титанов».
Цепи войны
Постоянное насилие, многовековая ненависть и враждебность между соперничающими империалистическими политическими системами неизбежно приводят к войне. Описывая антропологический фатализм, Исаяма создает мир бесконечного конфликта, противостояние в котором может прекратиться только с полным уничтожением одного из противников. Но даже когда врагов больше нет, неспособные обрести мир народы пожирают сами себя. На первый взгляд, война кажется неотъемлемой частью человеческой природы, а титан становится ее выродившейся аллегорией. Это высшее проявление вражды, где два лагеря вступают в конфликт. Политические сообщества Исаямы, похоже, не способны отказаться от идеи противостояния. Титан, элдийский демон или Марли – все это враги, которые служат для сплочения различных политических союзов. Именно в борьбе с группой, воспринимаемой как абстракция, рождается личная драма. Другой – не личный враг: лишь часть лагеря, считающегося враждебным. Все трагедии, моральные амбивалентности и обиды возникают как последствия войны.
Враг, трагическая сущность политики
Война представлена как фундаментальная часть мира «Атаки титанов». Исаяма делает ее фундаментом различных политических сообществ, населяющих его вселенную. Каждое существует через войну и противостояние противников, которые воспринимаются как препятствие или угроза. С древних времен народы ведут войны, завоевывают земли и подчиняют врагов. Племя Элдии навязывает свою власть соседям, чтобы увеличить свою мощь, как и империя Марли.
В начале манги человечество осаждено титанами. Это абсолютные враги, с которыми нужно бороться. Политическое сообщество сплочено общим положением (быть беженцами за Стенами) и врагом. Одновременно с разрушением образа титана как радикальной и чудовищной инаковости исчезает фигура абсолютного врага, что ставит под сомнение политическую систему, созданную Карлом Фрицем. После откровений из подвала врагом становится человек, живущий за океаном.
Понятие врага также является ключевым для милитаристской нации, такой как республика Марли, которая должна оправдывать свои экспансионистские амбиции. Разница в том, что в Марли враг одновременно внешний, воплощенный в соперничающих нациях, и потенциально внутренний. Это элдиец, которого нужно укротить и подчинить, поскольку в нем дремлет противник, готовый вырваться на свободу. Это также остров Парадиз, где народ дегуманизирован, сведен к понятию «демона». Фигура врага, изначально очевидная в «Атаке титанов», обеспечивает элдийцам внутри стен политическое единство, превосходящее разнообразие и призывающее каждого к уважению и приверженности общему делу. Быть за или против человечества – единственная жизнеспособная альтернатива, оправдывающая репрессивные меры режима и его абсолютизм. Подрывные элементы, еретики и прочие «опасности» могут быть легитимно устранены, если становятся внутренними врагами.
Когда постепенно граница между людьми и титанами стирается, исчезают и эти категории, что вызывает тревогу в Разведкорпусе. Отсюда истерика Эрена, когда в главе 46, после того как их захватывают Райнер и Бертольд, он задает Имир вопрос: «Так кто же тогда враг?!»
Последующие откровения об Энни, Райнере и Бертольде разрушают концепцию титана как абсолютного врага человечества и вносят смятение в определение враждебного. Угроза внезапно становится менее ясной и идентифицируемой. Вслед за этим следует восстание Разведкорпуса против правительства, которое становится внутренним врагом. Моральное смятение, которое испытывают молодые новобранцы 104-й учебной бригады, объясняется тем, что они впервые сталкиваются с врагом-человеком. В своем восстании Разведкорпус противостоит простым людям – соотечественникам, что раньше было немыслимо. Однако затем это становится обычным делом: противник – это человек, даже если он скрывается за своей чудовищной оболочкой. Упомянутая ситуация требует переосмысления отношения к врагу, которого раньше можно было уничтожать без угрызений совести.
Заключительная сцена первой части особенно насыщена смыслами. Эрен указывает на горизонт и спрашивает: «Там нас ждет враг. Все в точности как в воспоминаниях моего отца. Как думаете, если мы уничтожим этого врага за морем… мы обретем свободу?»
Враги – это не титаны. Это остальное человечество, все, что простирается за морем. Хотя он тогда кажется ужасно абстрактным, но остается пугающе реальным. Своими словами Эрен спрашивает, является ли уничтожение другого необходимым условием свободы. Мы знаем, что к этому моменту он уже видел будущее. Он знает, что уничтожит этот мир. Этот вопрос ретроспективно воспринимается как мольба. Смерть другого действительно принесет свободу? Имеет ли смысл то, что он собирается сделать? Единственный ответ – это кадр с ракушкой, которую держит Армин и которую мы увидим вновь в последней главе. Как и Эрен, это пустой объект, ожидающий наполнения смыслом.
Четыре года спустя война разгорается, и сторонники Йегера захватывают власть. В то время как Ханджи, Армин и другие отчаянно ищут мирные решения, сторонники Йегера выстраивают свою идентичность на базе образа врага, указывая на континенталов. Экстремисты, группирующиеся вокруг Флока и Эрена, объединяют население острова Парадиз.
Это видение друга и врага предлагает народу привлекательное представление о мире, за которое можно ухватиться, в то время как новый неизведанный мир кажется чрезвычайно сложным. Чужак по умолчанию становится врагом нации, кем бы он ни был. Истеричная толпа, требующая крови Елены и Оньянкопона, ясно показывает: все не островное стало противником, с которым нужно бороться. Точно так же мятеж части разведкорпуса делает бунтовщиков врагами нации, которых нужно остановить. Их заслуги в прошлом: противостояние Гулу Земли и новому порядку, возглавляемому сторонниками Йегера, означает исключение из политического сообщества и действие против него.
Со своей стороны, Марли также основали политическую базу на диалектике друга и врага. Их правительство создало миф об элдийце как абсолютном враге человечества, провозгласив себя героями рода людского. Это позволяет сделать легитимной как их внешнюю гегемонистскую политику, так и внутреннюю, где элдийцы, живущие по их законам, загнаны в гетто, угнетаемы и подчинены власти. Миф об элдийском демоне через пропаганду доходит до того, что элдийцы сами усваивают эту диалектику врага, постоянно доказывая, что они не представляют угрозы. Болезненное стремление Габи Браун показать, что она «хорошая» элдийка и что не все потомки Имир – демоны, является проявлением этого нарратива. Это двойные стандарты: континентальный элдиец – потенциальный враг, который должен постоянно демонстрировать свою лояльность, тогда как островной элдиец – безоговорочно враг и демон. Разговор за семейным ужином у Браунов прекрасно иллюстрирует эту динамику:
Карина: «Нужно как можно скорее уничтожить демонов, населяющих остров, чтобы элдийцы наконец обрели мир».
Габи: «Не волнуйся, тетя Карина, мы здесь, чтобы защитить элдийцев от этих подлых монстров. Бояться нечего».
Учитывая угрозу, искусственно созданную властями Марли и Карлом Фрицем, остров Парадиз представляет идеального универсального врага для всех наций. Устрашение, которое представляет Гул Земли, делает его противником всех, хотя эта угроза остается абстрактной и далекой. К несчастью для остального мира, амбиции Марли и интриги Эрена Крюгера в конечном итоге нарушают этот баланс ужаса. Враг не должен стоять у ворот, чтобы быть обозначенным. Он может оставаться в состоянии виртуальной враждебности, быть угрозой, которая никогда не воплотится. Отправляя своих воинов разрушить стену, чтобы выманить Титана Прародителя, Марли провоцирует события, создающие настоящего врага, который на этот раз не намерен оставаться на своем острове. Агрессией народ отвечает на агрессию.
Осознавая изменение расстановки сил, Вилли Тайбер вынужден объявить войну Парадизу, не зная о намерениях Эрена, но не сомневаясь, что тот может использовать Гул Земли против нападающих. Перед угрозой Парадиза мир может объединиться в общем стремлении сражаться с «врагом человечества». Чтобы завершить эту коалицию, Тайберу нужно показать всем осязаемость угрозы. Он сознательно играет роль мишени и мученика, и его план может сработать только при условии, что парадийцы перейдут в наступление. Террористический акт, совершенный Эреном, становится краеугольным камнем всемирного альянса, без которого он не мог бы состояться.
Разорвать цепь? Последний враг
План Эрена стать последним врагом человечества можно рассматривать как продолжение диалектики, заложенной с начала повествования. Взяв на себя роль апокалиптического и разрушительного монстра, он позволяет членам Разведкорпуса доказать миру, что они не демоны, и стать героями.
Эрен: «Мир будет вам бесконечно благодарен. “Островные демоны”, которые отвернулись от Парадиза и довели до конца свои гуманистические принципы. Вас будут восхвалять, осыпать похвалами»[187].
Здесь мы видим принципиальное отличия друга и врага, на которых основаны политические отношения. Победив Эрена, Разведкорпус доказывает миру, что они «друзья» человечества. Стремясь разорвать цепь вражды своим жертвоприношением, он уничтожает 80 % человечества, обрекая Парадиз оставаться смертельным врагом выживших. Все ради того, чтобы его близкие могли жить мирной жизнью, даже если некоторые из них погибнут. Он не разрывает цепь насилия, а, напротив, направляет ее на своих близких.
Мотив заклятого врага человечества для решения конфликтов и достаточного основания для мира между народами не нов. Общий враг представляет конечную угрозу, прекращает все конфликты и позволяет людям объединиться. Политическое сообщество расширяется, распространяя идею друга на все человечество. Например, в «Хранителях» Озимандия создает вымышленного внеземного монстра[188], телепортированного в Нью-Йорк, что вызывает психический шок, убивающий миллионы людей. Столкнувшись с этой «атакой» из космоса, США и СССР немедленно прекращают холодную войну и формируют единый фронт против внеземной угрозы. Подобный прием используется в конце второго сезона «Код Гиас: Восставший Лелуш», где главный герой позиционирует себя как враг мира и организует собственное убийство, чтобы зародить мир между нациями[189].
Но в отличие от этих примеров, план Эрена учитывает только его друзей, которые будут спасены от насилия. Он закончит эпоху титанов, но не вражды. Апокалипсис здесь не возрождающий, а выражающий болезненный страх Эрена за то, что его близких снова накроет поток насилия. В его поступке нет ничего рационального, как у Озимандия. Им движут эмоции: страх за безопасность близких и любовь к ним. Парафразируя знаменитый отрывок философа Дэвида Юма[190], Эрену предпочтительнее видеть мир разрушенным, чем позволить своим близким умереть. Чувство – это источник и основа человеческой воли. Эрен, как воплощение неудержимой воли, черпает принцип своих действий в любви к друзьям. Он заявляет в главе 108, когда кадеты обсуждают, кто может стать наследником титана: «Ни один из вас не подойдет. […] Потому что вы мне дороже всех. Я хочу, чтобы вы жили как можно дольше».
В то время как Озимандия или Лелуш действуют с позиций рациональности и консеквенциалистского расчета, Эрен полагается на страсть, игнорируя общее благо или политическое сообщество, заботясь только о тех, кто ему дорог. Исаяма предлагает вариацию общего врага, которая ставит под сомнение любое моральное и рациональное суждение. Ужас поступка соседствует с трогательной и трагической простотой персонажа. Можно предположить, что тот наивно верит: его друзья смогут построить мост между двумя лагерями, и это подразумевается в последних словах Армина: «Мы, что вели беспощадную войну… теперь сплочены и выступаем за мир. Люди захотят узнать, что произошло. Тогда мы расскажем им нашу историю».
Благочестивое желание ухватиться за «возможность», предоставленную Эреном. Но существует ли она? Не прогнил ли мост с самого основания? Ответ мы видим на последних страницах, показывающих Парадиз, разрушенный войной.
Воин и солдат
В «Атаке титанов» для обозначения тех, кто сражается, используются два термина: воин и солдат. Исаяма вводит это различие в томе 9, главе 39. Кадеты 104-й бригады должны защищаться без оружия от титанов, вторгшихся в крепость Утгард. Благодаря командной работе им удается отразить нападение небольшого титана, проникшего в центральную башню. Райнер тяжело ранен в руку и рискует жизнью ради группы. Когда восхищенный Конни спрашивает Бертольда, каким был их товарищ, тот отвечает, что совсем другим. Когда-то он был воином. Глава, названная «Солдаты», подчеркивает коллектив и дух товарищества. За пределами башни ветераны Разведкорпуса ведут столь же героическую, сколько и отчаянную борьбу, чтобы защитить своих безоружных товарищей. Том завершается знаменитой главой 42, озаглавленной «Воины». В ней раскрывается предательство двух шпионов. Во время драматичного поворота Райнер заявляет: «На этом этапе я не могу различить добро и зло… Все, что я знаю, – что наши выборы влекут последствия. Как воин, я должен принять их и идти до конца».
Несколько раз Райнер говорит, что «играл в солдата», забывая свою природу «воина». Фундаментальное различие между ними в том, что солдат призван подчиняться приказам. Он – индивид, включенный в коллектив, чья функция – уважать иерархию. Ведение войны – лишь один из способов выполнить долг. Он остается солдатом даже в мирное время. Напротив, воин существует через войну, а мир отрицает его существование. По словам Хадзиме Исаямы, воин – более абстрактное понятие, чем солдат: это тот, кто сражается вне всяких расчетов ради идеала или во имя определенной философии, отрекаясь от себя и личных интересов. Прагматичному определению солдата соответствует особенно романтичная концепция воина. Первый подчиняется и остается исполнителем, тогда как второй служит чему-то трансцендентному.
Это различие может показаться странным в контексте повествования. Члены Разведкорпуса, называемые солдатами, сражаются, подчиняясь иерархии, но разве воины Марли, подчиняющиеся властной военной структуре и действующие в коллективе, не делают того же? При детальном рассмотрении различие между воином и солдатом кажется крайне размытым. Но разве это не цель? На первый взгляд, термин «воин» кажется более благородным, чем «солдат». Однако именно воины атакуют Парадиз, первыми жертвами которого становятся мирные жители. Война – это столкновение двух армий; когда бьют по безоружным, которые не могут ответить, это уже не война, а бойня. Какая благородность в убийстве жителей Сигансины? Воины Марли так же подчинены своей иерархии, как и солдаты Парадиза, некоторые из которых способны совершать зверства во имя идеала, как показывают центральные бригады. В самоотречении ради коллектива, духе товарищества и стремлении к свободе человечества в Разведкорпусе также есть определенная добродетель. Воины и солдаты не так уж отличаются. Это две стороны одной медали – необходимости сражаться с врагом.
Можно предположить, что определение воина у Исаямы и весь сопровождающий его фольклор – форма идеологического обмана на службе аппарата Марли. Райнер – идеальное воплощение этого лицемерного благородства. Он предан Марли только потому, что мечтает стать героем в глазах окружающих. Самоотречение в конечном итоге служит признанию. Энни сражается только за себя, чтобы вернуться домой. Бертольд – последователь, делающий лишь то, что ему велят. Зик работает ради собственных целей. Пик кажется циничной в отношении своего положения, сражаясь прежде всего за защиту товарищей на поле боя. Порко, как и Райнер, одержим признанием. Никто из них не борется за настоящий идеал, когда мы с ними знакомимся. Здесь возникает реальное напряжение между личными стремлениями и амбициями, с одной стороны, и непревзойденной лояльностью к власти, требующей отречения от индивидуальности, с другой. В итоге термин «воин» у Исаямы очень близок к тому, что мы находим в бусидо.
Воины и путь бусидо
Бусидо можно перевести на русский как «путь воинов». Будучи объектом восхищения и возвышения как в Японии, так и на Западе, он лежит в основе целого мира культурных объектов: книг, аниме, манги, фильмов… Не ограничиваясь техническим измерением, он включает этическую, художественную и философскую составляющие. По словам профессора Оливье Ансара в книге «Притворство и обман: Импостура бусидо в до-современной Японии», современное использование пути воинов (в боевых искусствах, духовности, поп-культуре и т. д.) связано как с искренним восхищением, так и с попыткой избежать современного отчуждения или с чисто идеологическим стремлением продвигать ценности прошлого. В ответ на пустоту капитализма и либерализма «Комедия» бусидо предлагает духовный и этический идеал.
По словам Ансара, этот фантазм берет начало в фальсификации, восходящей к эпохе Эдо (1603–1868), и получает развитие в текстах эпохи Мэйдзи (1868–1912), поддерживающих то, что он называет «импостурой бусидо». Она не представляет собой единую доктрину, но состоит из множества разнообразных текстов с различными, иногда противоречивыми точками зрения. Бусидо возникает в контексте социального кризиса идентичности воинского сословия в мирное время и представляет собой образ – или даже самообраз – того, каким должен быть воин. Из него вытекают две основные ценности: лояльность и честь. Они прославляются, в частности, в «Хагакурэ», который, по стечению обстоятельств, стал самым известным текстом о бусидо. Оливье Ансар отмечает, что послание «Хагакурэ» «переполнено противоречивыми наставлениями» относительно двух кардинальных ценностей бусидо. Во-первых, честь представлена как эгоцентричная забота о себе, мотивированная одержимостью конкуренцией и достигаемая через демонстрацию воинских качеств и храбрости в бою. К этой эгоцентричной погоне за честью добавляется слепая и бескорыстная преданность, которую требует господин, что предполагает отказ от всякой индивидуальности. Служение безусловно, абсолютно и никогда не ставится под сомнение.
В «Атаке титанов» мы ясно видим это внутреннее противоречие, присущее воину. За речами и поступками скрывается, с одной стороны, яростное желание показать себя или надежда получить какие-то преимущества, а с другой – слепое и абсолютное подчинение приказам Марли. Мы можем использовать слова профессора Ансара, чтобы охарактеризовать фигуру элдийского воина Марли: это коллективный самообман.
«Манипуляция внешностью [бусидо] несла как минимум два риска. Первый – что эти видимости будут разоблачены как ложь. Любое разоблачение этих видимостей как лжи, которую никто больше не мог игнорировать, грозило оставить воинов такими же обнаженными, как пресловутый король, и подорвать символический капитал сословия. Второй риск заключался в том, что режим мог рухнуть под тяжестью цинизма. Поэтому было важно, чтобы фикции казались правдивыми и подлинными»[191].
По словам Оливье Ансара, чтобы избежать внутреннего противоречия воинов, японское общество создает мифы, приверженность которым основана на чувстве и вере. Это можно интерпретировать так: валидность и правда фикции – разные вещи. Когда мы принимаем фикцию, мы признаем ее как представление и строим свои ценности на ее основе. Это может быть религией, моральной системой и т. д. Правда же – в соответствии между реальностью и ее представлением. Валидность не зависит от правды. В бусидо представление воина основано на ошибочном видении мира. Есть две позиции: лицемерного и циничного воина, осознающего, что играет комедию, и наивного, всем сердцем верящего в фикции.
Это очень похоже на то, что мы встречаем в «Атаке титанов». Воин – это лишь фикция, созданная идеологией Марли для службы ее милитаристским амбициям. Честь заключается в подчинении угнетателю. Лояльность состоит в рабском исполнении его приказов. В воспоминаниях о детстве воинов, охватывающих главы с 94 по 97, Энни предстает противоположностью Райнера. Первая полностью осознает идеологическую комедию, тогда как одержимый честью Райнер стремится доказать свою лояльность, чтобы стать героем. Он переживает глубокое и страшное разочарование, которое приводит его к суицидальным мыслям ради облегчения совести. В этом идеале воина есть что-то от детской веры. Райнер заявляет в главе 42: «Мы были молоды и наивны, ничего не знали. Если бы мы только не узнали об их существовании… я… я бы не стал таким подлым ублюдком, каким стал сегодня».
Тем не менее в отчаянии Райнер цепляется за роль воина как за последнюю опору своей идентичности. Мы видим взрослого и разочарованного героя. Его идеалы и мечты исчезли, оставив персонажа безнадежно пустым. В конечном итоге воин Исаямы – это деконструкция идеала бусидо, который остается значимым для японского общества. Эта связь еще более заметна, учитывая, что «Хагакурэ» в XX веке использовали для продвижения императора и имперской системы. «Путь воинов» стал важным идеологическим ресурсом для японских националистических и милитаристских движений.
Единственный момент, когда Райнер предстает настоящим воином, посвященным делу, – финальная арка, где он бросается в бой не ради себя, а ради человечества и свободы. Он больше не одинок и сражается вместе с сообществом и ради него, приближаясь к определению солдата. Парадоксально, но Эрен, ранее игравший роль солдата, теперь берет на себя роль воина[192], сражаясь ради идеала и руководствуясь философией самоотречения. Как будто воин по своей сути стремится разрушить мир ради исполнения своего «долга» и в стремлении к «идеалу». Этот обмен ролями между Райнером и Эреном ясно обозначен двумя рукопожатиями в главах 97 и 99. Первое – передача эстафеты, где Райнер обещает своему товарищу стать героем. Рукопожатие в главе 99 выглядит как инверсия: два человека меняются ролями нападающего и защитника, героя и «злодея».
Солдат, таким образом, кажется более зрелой и прагматичной фигурой. Он служит власти, которой должен подчиняться, но не реализуется лишь через бой. Однако, как и воин, он может стать слугой угнетателей, слепо подчиняясь приказам и впадая в банальность зла. Он также может быть принесен в жертву из-за глупости, некомпетентности или гордыни своего командира. Фигура солдата остается амбивалентной, предлагая противоречивые модели. Военная полиция или солдаты Марли – типичные исполнители, способные на зверства с подачи власти. Напротив, Гарнизон и особенно Разведкорпус представляют куда более позитивный образ. Можно даже считать последний преодолением дуальности между солдатом и воином. Иерархия и подчинение необходимы, но с назначением Эрвина майором легитимность командования определяется не столько званием, сколько компетенциями. Кроме того, Разведкорпус борется не за монархию, а за нечто абстрактное: человечество и его свободу. В конечном итоге Эрвин, Ханджи, Леви и другие воплощают военный идеал, служащий общим интересам. Именно это мотивирует бунтовщиков Разведкорпуса противостоять сторонникам Йегера: они остаются преданными защите всего человечества.
Разорвать цепь: насилие как необходимое средство
В первой части манги насилие асимметрично. Человечество бессильно перед неудержимой жестокостью титанов. Но ситуация начинает меняться во время битвы за Трост. Именно в этот момент происходит первый крупный поворот сюжета: Эрен, которого считали мертвым, возвращается в образе титана и с невиданной яростью уничтожает ужасающих существ.
«Это зрелище… мне показалось, что это воплощение гнева человечества».
Эти слова Микасы идеально описывают Атакующего Титана при его первом появлении: материализацию катарсического насилия перед лицом угнетения и несправедливости. Титан яростно атакует своих противников с чувством воодушевления, которое одновременно приносит облегчение и пугает. Это насилие – бунт угнетенного, который говорит «нет» своему угнетателю и отвечает оружием. Можно провести параллель с мыслями Франца Фанона, который в книге «Проклятые земли»[193] описывает необходимость насилия для угнетенных, чтобы освободиться и вернуть себе гордость и жизненную силу. Угнетенный в состоянии подчинения апатичен. Он утратил самоуважение и творческую энергию. Отчужденный и парализованный угнетением, он, тем не менее, может выйти из оцепенения благодаря насилию. Через него он противостоит господству угнетателя, восстанавливает субъектность и, следовательно, обретает себя. В первой части «Атаки титанов» насилие имеет тот же статус, что у Фанона: оно освобождает. Выводит угнетенного из отчуждения, возвращает его силы и утраченную человеческую гордость.
Как и в случае с войнами за освобождение от колониального гнета, диалог кажется невозможным. Титан не владеет речью, но трудно представить, что угнетение прекратилось бы только потому, что один вежливо попросил другого освободить его. Даже такой правитель, как Карл Фриц, вынужден организовать масштабный заговор, чтобы положить конец угнетению, осуществляемому его собственным народом. Господствующий господствует, потому что это в его интересах. Только создавая силовое противостояние, угнетенный может надеяться на освобождение. Однако его силы ограничены. Пресловутая «демократическая сила» неосуществима, поскольку чаще всего нет даже политического статуса, чтобы ее использовать. Трудно представить, как майор Эрвин организовал бы референдум, чтобы затем уведомить титанов о коллективном решении. Угнетенный лишен политического голоса в демократическом смысле. Это, в частности, проявляется в главе 123, когда мы видим собрание ассоциации защиты народа Имир, или в более общем смысле в отношениях господства между Марли и элдийцами. Последние не имеют никаких прав и не признаются полноценными людьми. У них нет представительства, за исключением нескольких филантропов с континента. Даже влиятельные воины, такие как Зик, неизбежно возвращаются к статусу угнетенных.
Единственный способ противостояния в «Атаке титанов» – борьба. Но даже подготовленные люди остаются во власти ужаса, который вызывают эти монстры. Только с появлением Титана-агрессора человечество обретает надежду. Наконец люди могут ответить равноценной силой на угнетения. Финал первой битвы за Трост воплощает освобождение через неконтролируемое, опасное, но также похожее на катарсис насилие. Во время контратаки Эрену приходится обуздать эту агрессию, чтобы направить на служение делу человечества. Переход от анархического насилия к организованному и стратегическому также описан Фаноном в «Проклятых землях». Если вооруженная борьба необходима, контроль над этим насилием – фундаментальный этап, чтобы угнетенный мог освободиться. Овладев силой титана, Эрен позволяет человечеству организовать первую контратаку, которая завершается победой. Впервые люди поднимают голову. Они больше не сдаются. Они исцеляются благодаря спасительному насилию, выходят из апатии, в которую были погружены.
По мере того, как предатели раскрываются, а столкновения становятся все более интенсивными, Разведкорпус не может отказаться от борьбы с врагами, которые угрожают ему. Диалог с бывшими товарищами кажется невозможным. До возвращения Сигансины насилие представляется единственным возможным решением. Однако открытие внешнего мира переворачивает убеждения. Является ли оно единственным путем к освобождению? Нет ли возможности для переговоров? Эту позицию отстаивает Ханджи, стремясь установить дипломатические отношения с новыми силами на политической арене. Сначала это наемники, выступающие против Марли, затем клан Адзумабито, который воплощает надежду на открытость внешнему миру. К сожалению, путь дипломатии сталкивается с несколькими препятствиями. Во-первых, историческая враждебность к элдийцам, подпитываемая рассказами о варварских действиях на протяжении века, мешает парадийцам самостоятельно налаживать отношения с другими народами. Второе препятствие вытекает из первого. Вынужденные доверить свою судьбу Адзумабито, элдийцы Парадиза становятся игрушкой в политических маневрах. С их помощью хизульцы становятся эксклюзивными партнерами острова. Это закрепляет их изоляцию от международных отношений, закрывая другие возможности для действий. В конечном итоге это толкает Эрена принять план Зика и организовать атаку на Ребелио.
Эта атака погружает читателя в смятение. Смена точки зрения в главе 91, где мы оказываемся на стороне воинов Марли, жестокость теракта и свирепость Эрена делают насилие неприемлемым. Оно может казаться легитимным, поскольку парадийцы выступают на стороне угнетенных и начинают новую освободительную войну. Однако воспринимается крайне тревожно. Война, даже «справедливая», не имеет ничего благородного или героического. Она – проявление вражды, где противники сталкиваются, навязывая свою точку зрения силой. Здесь нападают, чтобы убивать, подчинять и самоутверждаться. Выбрав атаку на Ребелио, Эрен отвечает не только на агрессию Марли, но и на объявление войны Вилли Тайбером.
Тем не менее, если насилие в Ребелио остается понятным, даже легитимным в контексте освободительной войны, затем конфликт перерастает в проект истребления. Война Вилли Тайбера и сторонников Йегера ужасающе схожи в своей цели: геноцид противоположного лагеря. Обе стороны переступают точку невозврата. Они не стремятся навязать свою волю врагу или подчинить его. Цель – его полное уничтожение. Неудивительно, что два милитаристских государства видят в уничтожении единственное средство спасения.
Парадиз, например, мог бы найти политическую поддержку среди угнетенных или конкурирующих с Марли наций, если бы не доверил свою дипломатию Киеми, которая в первую очередь заботилась об интересах и влиянии своего клана. Можно было бы представить, что Разведкорпус принял бы план пятидесяти лет, даже если он подразумевает жертву Хистории и ее потомков. Другие решения были возможны. Однако Исаяма сознательно закрывает все двери для персонажей, подталкивая их к единственному вероятному разрешению: уничтожению других. Противопоставляя один геноцид другому (независимо от метода), это уже не война, а методичное и радикальное истребление без возможности ответа. Полные отсутствие сопротивления со стороны мировой коалиции или воздушного флота Марли в Сальта может разочаровывать. Тем не менее это подчеркивает дисбаланс сил. Насилие угнетенного в его бунте против угнетателя становится радикальнейшим угнетением, какое только можно вообразить, во имя свободы.
Разорвать цепь: основать коллектив
Позицию Исаямы можно интерпретировать как особенно критическую по отношению к государственным системам, социальным структурам и даже концепции нации. Все это для него – источник угнетения индивидов, которые вынуждены подчиняться законам и нормам. Автор благосклонен к общине Браусов или Разведкорпусу, которые он представляет как две желательных модели коллектива. Разведкорпус формируется в первую очередь через добровольное участие в нем. Это единственное из трех военных подразделений, в которое вступают по убеждению, а не из амбиций или стремления к безопасности. Это сообщество направлено на благо всех, а именно на защиту человечества, знание и свободу. Хотя оно основано на четкой иерархии, но в первую очередь опирается на компетенции индивидов, а не на их социальное положение. Эрвин воплощает парадигматическую фигуру военного лидера, что обеспечивает ему почти полную поддержку со стороны солдат. Однако, начиная с командования Ханджи, структура Разведкорпуса становится более горизонтальной. Майор Зоэ, похоже, предпочитает стиль руководства, основанный на доверии и обсуждении, хотя она может утверждать свою позицию лидера при необходимости. Звание майора становится скорее символическим, когда переходит к Армину. Тот, конечно, принимает решения, но опирается на качества и мнения каждого. Постепенно Разведкорпус усиливает свою общинную природу, все больше открываясь различиям. В финале он состоит из разношерстной группы элдийских солдат, воинов Марли и иностранцев, не вовлеченных в конфликт, но делающих то, что они считают правильным.
Таким образом, коллектив имеет ценность только в сообществе индивидов, которые добровольно решают создать общество. Все другие формы политического объединения, по-видимому, приводят к катастрофе из-за склонности к самоизоляции или империализму, каждый раз передавая искаженную память, которая подпитывает обиды и диалектику врага. Новый коллектив, сформированный Разведкорпусом, фактически отказывается смотреть на мир через разделение на друзей и врагов. Эта позиция кажется весьма наивной в свете последних страниц, но представляет собой попытку индивидов вырваться из «леса».