«Атака титанов» – произведение глубоко романтическое. Не в банальном смысле, который мы приписываем этому термину, с его набором стереотипов, а в литературном. Преобладание воли, противостояние реального и идеального, поиск видимых и невидимых истин, экзальтация нации, стремление к истокам, жажда абсолютной и бескомпромиссной свободы – вот характерные для романтизма темы, которые мы находим в манге Хадзимэ Исаямы.

Хотя у романтизма были свои предшественники, настоящую форму он обрел в немецком культурном ландшафте под пером таких авторов, как братья Шлегели, Каролина Шеллинг или Новалис, в журнале Athenaeum, издававшемся в Йене. Опираясь на плечи великих творцов, таких как Гете или Гердер, его представители заложили основы течения, которое завоевало Европу и вылилось в многообразии подходов в зависимости от наций, обстоятельств и авторов. Во Франции оно обрело большой успех благодаря литературным гигантам, таким как Виктор Гюго или Франсуа-Рене де Шатобриан.

Из-за разнообразных проявлений романтизма ему довольно сложно дать четкое определение. Часто его воспринимают как экзальтацию индивидуальности и страстей, а также стремление к идеалу. Однако это культурное движение представляет гораздо более сложное явление, не ограничивающееся индивидуальными аспектами или восхвалением иррационального. Для него также характерны сильное влечение к наукам и мощи коллектива, особенно через великие приключения наций или демократические революции. Тем не менее нашим проводником в этой главе станет определение, основанное на книге Алена Вайяна. В работе «Что такое романтизм?» автор концептуализирует это течение как «мечту (утопическую или фантазматическую, неважно) о слиянии материального и идеального, грубой конкретики и абстрактного представления». Речь идет, по сути, об эстетике и мышлении, стремящихся к синтезу противоположностей.

Возможность диалога между японской мангой XXI века и культурным течением XIX века может показаться удивительным. Действительно, мы видели, что произведение Исаямы уходит корнями в типично «европейскую» вселенную, с многочисленными отсылками к классической культуре. Хотя этого недостаточно, чтобы установить связь с элементами литературного течения, далекого с точки зрения времени и пространства, приходится признать, что вся манга пропитана романтизмом. Нельзя сказать, что это лишь перенасыщенность романтическим наследием массовой культуры; направление отнюдь не чуждо японской литературной традиции. В эпоху Мэйдзи, в конце XIX века, развивается течение, провозглашающее себя романтическим. Оно представлено такими авторами, как Тококу Китамура – считающимся первым японским романтиком – или Нацумэ Сосэки, познакомивший японцев с великими западными авторами. Этот «романсудзи» (rômanshugi)[166] формировался параллельно (и в противовес) преобладавшему в японской литературе реализму[167], также вдохновленному западной литературой XIX века.

Тонко вплетая литературные отсылки, в частности к немецкой культуре, используя основополагающие произведения, такие как «Потерянный рай» Джона Мильтона, и развивая присущие ему темы, эта манга может быть охарактеризована как романтическое произведение, находящееся на пересечении истории западного искусства и японского литературного наследия.

Эрен, люциферический герой

Сатана из «Потерянного рая» долгое время завораживал романтических авторов. Величественный в своем падении, он воплощает необузданное обаяние, антигероя, бросающего вызов запретам и отказывающегося преклонять колени перед всемогущей силой. Невольно проникаешься сочувствием к этому персонажу, полному ярости и меланхолии. Эта интерпретация Дьявола выражает героическую энергию, стремление противостоять неизбежному в поисках абсолютной свободы. Он – неумолимая и завораживающая сила, пленяющая драматическим блеском. Хотя он творит зло и противоположен совершенству Бога, мы, как отмечал Фридрих фон Шиллер, спонтанно встаем на сторону побежденного. Сатана Мильтона – архетип, который можно назвать «люциферическим героем», имеющим, кстати, большое сходство с греческим Прометеем.

Люциферическому герою присущи радикальное, яростное, но тщетное противостояние системе или силе, которую тот считает угнетающей. Он борется с определенным «мировым порядком» в заведомо проигранной битве во имя абсолютной свободы. В этой борьбе есть и смирение, и одиночество, принимающие форму яростного отвержения существующего. Освобождаясь от норм и морали, герой радикален. Хотя в некоторых повествованиях такой персонаж может обрести искупление, он никогда не предает своего пути.

Эрен – идеальный представитель этого типа. Он несет в себе бунт против мира, идущий рука об руку с поиском абсолютной свободы. Герой воплощает амбивалентность, одновременно притягивающую и отталкивающую. Его неукротимая воля яростно противостоит реальности, которую тот решает преодолеть. Гул Земли – это столкновение между конечным миром и желанием жить в нем и свободно исследовать. Непростительный и преступный поступок Эрена не растворяется в наивном или почти патологическом стремлении защитить тех, кого он любит. Он бы растоптал мир в любом случае, подчиняясь непреодолимому порыву, отвечая на скрытое в глубине души темное желание. Кадр с юным Эреном над облаками, помимо отсылки к знаменитой картине Каспара Давида Фридриха, идеально воплощает это стремление к абсолюту, которое может осуществиться только в ужасающем разрушении мирового порядка и гибели его обитателей. Последние кадры, далекие от опьянения свободой, показывают меланхоличного и печального персонажа, осознающего тщетность своего желания.

Пусть свершится его воля

В то время как классическая психология противопоставляет разум чувствам, способность мыслить логически – страстному отношению к миру, романтизм разрывает этот бесплодный спор. Для романтика отношение к миру нельзя свести к устоявшейся рациональности. Мир слишком велик и темен, чтобы умещаться в строгих рамках разума. Однако чувствительность тоже не является решением. Романтик – это тот, кто мечтает об идеале, о возможном, которое сопротивляется материальности, представленной перед ним. Центральной способностью становится не разум и не чувствительность, а воля. Именно она связывает субъективность индивида с миром, в котором он живет. Воля находится в центре человеческого мышления, поскольку перекидывает мост между двумя измерениями бытия. С одной стороны – реальность, то, что есть, со всеми законами, правилами и сопротивлениями, а с другой – идеал, что несет в себе индивид как надежду, возможность мира, от которого он стремится освободиться. Романтизм – это мышление воли, энергии, которая разворачивается в столкновении, счастливом или несчастливом, между миром и субъективностью.

Именно воля характеризует Эрена Йегера. Она неумолима, безудержна, опасна и необузданна. Благодаря ей он преодолевает трудности, обходит препятствия и торжествует над противниками. Будь это испытания Кита Шадиса – где он сумел удержаться, несмотря на сломанный пояс УПМ, – или в утробе титана, где Эрен все же берет верх над ситуацией, навязывая свою волю реальности и подчиняя материю своей энергии. Это то, что позволяет ему выстоять в самых отчаянных ситуациях, но также то, что толкает его к уничтожению мира.

«Я никогда не перестану двигаться вперед».

Этот лейтмотив выражает ту самую волю, которая, безусловно, служит утверждением его субъективности, но также и вызовом, брошенным в лицо реальности. Личность Эрена раздроблена, разделена, находится в постоянном напряжении между различными, порой противоречивыми и темными желаниями. «Это было непреодолимое желание…» – если Эрен становится чудовищным воплощением воли в виде титана, то эта воля неясна даже ему самому, что свидетельствует о пульсирующей тьме, которая всегда его пронизывала.

Идея воли лежит в центре «Атаки титанов». Это борьба против жестокости мира, утверждение себя, которое, несмотря на опасности, разворачивается во имя идеала. От солдат, жертвующих собой в Тросте ради защиты стены, до атаки новобранцев на Звероподобного – воля звучит как сопротивление. Это не отрицание реальности, а, напротив, осознание ее существования, против которого решает восстать человек. Даже если все тщетно, это лучше, чем апатия. Тот, кто живет без воли, пребывает в состоянии символической смерти. Это житель, смирившийся с жизнью за стенами, не желающий знать, что скрывается за ними, из страха перед переменами. Или солдат, который сдается. Апатия – это опасность, подстерегающая каждого, угрожающая жизненному порыву. Эрен в подвале семьи Рейсс, осознав свое бессилие и преступления отца, временно теряет волю и желает смерти. Эрвин, столкнувшись с осадой Сигансины, на мгновение утрачивает героизм и сомневается в себе. Поглощенный титаном-окапи и обессиленный Армин также готов отказаться от всего. Что говорить о Райнере, призраке, бродящем после возвращения с Парадиза, который едва не покончил с собой? Романтическую волю «Атаки титанов» нельзя свести к простому желанию жить. Это воля – утверждение своего существования перед лицом мира. Конечно, манга не является однозначным заявлением о благах воли. Она показывает ее самые яркие проявления, как, например, Ханджи, жертвующую собой ради подчиненных в надежде предотвратить геноцид. Пылая и страдая в огне, она продолжает сражаться, воплощая свои идеалы и верность эмблеме, которую всегда носила с гордостью: крылья свободы. Но манга показывает и самые мрачные воплощения волевых поступков.

Действительно, воля сама по себе не является добродетелью. Это завораживающая энергия, которая пленяет и ослепляет, но ее применение может оказаться смертоносным. Яркий пример – Флок и Кенни в их стремлении к власти. Воля – это то, что поддерживает нас, но также то, что толкает все глубже в одержимости. Это качество становится властной силой, ведущей к единственной цели, направляющей желания. Один из главных уроков манги – способность направлять эту энергию, не позволяя быть скованной страстями и желаниями, а следовать им свободно.

«Нам всем нужна одержимость… Это то, что помогает нам держаться. Мы все рабы чего-то».

В этой фразе Кенни высказывает одну из ключевых идей манги. Каждый индивид – пленник чего-то, что позволяет двигаться вперед, продолжать существовать. Но нельзя ограничиваться этим пессимистическим утверждением. Последние главы показывают: можно направить свою волю на что-то иное, освободиться от оков и действовать свободно. Микаса, отрубая голову Эрену, проявляет свою волю против любовного желания. Таким образом, воля – это не только палач, но и освободительница.

Разочарованные в любви

Распространенное заблуждение – считать, что романтическое произведение обязательно возводит любовное чувство на пьедестал, прославляя его. Однако «Атака титанов» далека от воспевания любви, скорее наоборот. Это чувство почти всегда изображается как источник смятения или даже патологическая привязанность. Эрен и Микаса никогда не проживут свою «любовь». В их случае она больше похожа на болезненную и собственническую связь, чем на экзальтацию страсти. Имир остается пленницей токсичной власти короля Фрица, даже пара Карлы и Гриши, которая кажется идеальной, полна недомолвок, фальсификаций и лжи. Со смертью Карлы Гриша теряет рассудок, и он сознательно передает Атакующего Титана своему сыну. Примечательно, что единственные любовные отношения, у которых есть шанс на успех, – те, что могут расцвести после Гула Земли. Как будто для того, чтобы любовь перестала быть болезнью души, нужно разрушить токсичные основы, предопределяющие устройство старого мира.

Вопреки стойкому предубеждению, романтизм не ласков с любовью. Он воспевает ее силу и чистоту, но также показывает пределы, противоречия и патологический характер. Под позолотой поэтической вольности и ее иллюзий некоторые разочарованные романтики не стесняются низвергать идеализм любви. Гете в своем коротком романе «Страдания юного Вертера» – предвестнике немецкого романтизма – говорит о «смертельной болезни», описывая невозможную и страстную любовь своего юного героя к прекрасной Шарлотте. Эта неизлечимая болезнь приводит его к самоубийству. Романтическая любовь мыслится как утопия, идеальный синтез тела и духа двух индивидов. Романтизм рассматривает ее в интеллектуальном и телесном измерениях – как единение физического и духовного. Поэтому естественно, что культурное движение видит в любовном чувстве возможность столкновения с реальностью – часто трагического, иногда героического.

В «Атаке титанов» Исаяма изображает преимущественно патологические или трагические аспекты любви. Чувства приводят либо к катастрофе, либо к жестокому разочарованию, либо остаются в тайне. Только те, кто в итоге ясно признают свои чувства, получают возможность испытать полноценную любовь. Хотя это не показано, но можно предположить, что Габи и Фалько, как и Армин и Энни, в конце истории оказываются вместе. Можно сказать, что «признание в своих чувствах» – минимальное условие для того, чтобы прожить любовь. Однако Исаяма проявляет определенную жестокость к тем, кто не способен на это. Разрываемые между силой своих чувств и неспособностью их выразить обречены на сожаление и разочарование. Важна не сила страсти, а способность персонажей ее прожить и принять. Только лишь любить недостаточно. А когда они это делают, сам мир становится препятствием, как показывает трагическая история Саши и Николо.

Но вернемся к «проклятой паре» Эрена и Микасы, которая предстает вершиной романтической любви. Идея чувственной любви в основном применима к Микасе. Эрен ни разу не говорит, что «любит» ее, но стремится к обладанию и желает освободиться от зависимости. Во время своего монолога в последней главе он говорит: «Я хочу, чтобы она думала обо мне всю свою жизнь. Я не вынесу, если она будет с кем-то другим!» Если это и любовный порыв, то он весьма ребяческий… и в конечном счете очень эгоистичный. Для Эрена любовь – это прежде всего обладание. Хотя он утверждает, что хочет счастья для Микасы, несмотря на свое исчезновение, его чувство остается крайне незрелым. Можно вспомнить зачатки этой тенденции в главе 15, когда он приказывает[168] Микасе подстричь волосы для тренировки после того, как Жан похвалил ее прическу. За юмористической сценой можно увидеть утверждение своей территории. Параллельно Эрен проявляет равнодушие, выражает довольно маскулинное и незрелое отношение к ней, постоянно отвергая ее помощь. Исаяма описывал отношения Микасы и Эрена как отношения матери и сына, и здесь мы видим стереотип подростка, пытающегося вырваться из-под удушающего и кастрирующего взгляда «матери-наседки». Позже он действует в одиночку, чтобы «защитить» Микасу и друзей, что приводит к тому, что он лжет им и даже манипулирует, втягивая в кровавую битву. Сцена за столом в главе 112 – вершина жестокости. Даже если его слова в итоге оказываются притворными, их безжалостность ужасает. Вот что он говорит Микасе: «Я ненавижу тебя с самого детства»

Эрен не способен ни принять свои чувства, ни прожить их полноценно, поскольку считает себя единственным хозяином положения, решающим, что хорошо, а что плохо для других. Это отношение схоже с его концепцией дружбы, где он провозглашает себя мучеником, способным благодаря своему знанию выбирать лучшее для окружающих. В итоге он предстает незрелым ребенком, сосредоточенным на себе, а не на окружающих.

У Микасы проблема совершенно иная. После потери родителей Эрен (и его семья) становится ее единственной точкой опоры в мире. Единственной причиной жить. Ее любовное чувство сродни спасательному кругу; это то, что придает смысл абсурдному и жестокому миру. Когда она говорит спасибо его за то, что он накинул на нее шарф, на самом дела Микаса благодарит его за то, что Эрен наделили ее существование смыслом. Шарф Микасы кристаллизует эту связь. Он воплощает эмоциональный контакт. Но это также цепь ее отчуждения, трагически привязывающая ее к любимому. Микаса живет только ради Эрена. Их разлука – потеря мира, погружающая ее в смятение. Она оказывается перед чисто корнелианской дилеммой: выбором между долгом и любовью. Проявляя большую зрелость, чем ее возлюбленный, она принимает свою связь, и снова надевает шарф, перед тем как отрубить Эрену голову[169]. Это мощный жест, где долг торжествует над страстью. Но перед этим Микаса видит себя и Эрена, живущих вдали от войны, покинувших мир ради совместной жизни. Этот эпизод воплощает весь трагизм персонажа, одновременно подчеркивая его романтическую сущность. С одной стороны – идеал, который навсегда останется таковым, с другой – столкновение с реальностью.

Финал главы 138 мог шокировать радикальностью своей образности. Последний кадр показывает Микасу, целующую отрубленную голову Эрена. Магия сцены заключается в переплетении мрачного и красоты чисто чувственного акта. Современный сенэн остается весьма целомудренным в отношении любви[170]. Редко можно увидеть двух персонажей, явно целующихся. Исаяма осмеливается, но вместо того, чтобы удовлетворить читателей, предлагает сцену черной романтической красоты, пропитанную болью, любовью и смертью. Физическая сторона любви полностью принята. Кадр кажется прямой отсылкой к иллюстрации Обри Бердсли для «Саломеи» Оскара Уайльда, где Саломея, женщина с черными волосами, парит, держа отрубленную голову Иоанна Крестителя в амбивалентном жесте. Это также отсылка к эпизоду японского фольклора. В XII веке Томоэ Годзэн была женщиной-самураем, чье мастерство в боевых искусствах вызывало восхищение соратников. Она сражалась за своего возлюбленного, Минамото-но Есинака. Будучи заговорщиком, он захватил контроль над кланом Минамото, что воплощает образ пламенного бунтаря, не отступающего ни перед чем ради своей цели. Он был побежден генералами своего клана в битве при Авадзу, где покончил с собой. Легенда гласит, что солдаты видели, как Томоэ покинула поле боя, неся голову своего возлюбленного в руках. Связь между Микасой и Томоэ очевидна, и эта фольклорная история заключает в себе подлинно романтическую природу.

Жест Микасы, столь же трагический, сколь необходимый, оказывается настоящим символическим освобождением. Она не отказывается от любви, напротив, о чем свидетельствует эпилог, где она регулярно возвращается к могиле Эрена. Но она принимает ее, не подчиняясь чувствам. Она делает то, что должна, даже если это означает убийство Эрена. Так разрывается цепь отчуждения – и в этом весь смысл последних страниц манги. Хотя Микаса регулярно возвращается к могиле возлюбленного, она продолжает жить[171]. Выходит замуж[172] и создает семью. Но в итоге ее хоронят рядом с Эреном. Путь Микасы – не отказ от любви и не обесценивание любовного чувства, а исцеление от «смертельной болезни». Исцеление для нее, а также для Имир, через катарсис.

Одержимость историей

Вопрос большой истории – один из примечательных аспектов романтизма, особенно в его немецкой интерпретации. Представители этого движения проявляли неподдельное любопытство к корням народов, фольклору и традициям. В противовес Ренессансу и его восхвалению античности, они обратили внимание на Средневековье, отвергнутое интеллектуальными элитами. В Германии братья Гримм путешествовали по стране, собирая народные сказки. В своих философских трудах Гердер призывал с энтузиазмом погружаться в историю народов и отбрасывать предрассудки своей эпохи. Появляется подлинный интерес к историческому роману. Романтизм идеально вписывается в стремление народов XIX века формировать себя как нацию с собственной исторической идентичностью. Авторы создавали повествования, в которых искали свои истоки, изучали возможные признаки коллективной судьбы и смысла истории. Они воспевали доблесть героев, воплощающих национальное величие. Эстетика Исаямы вновь демонстрирует сильное влияние этой политической и исторической составляющей.

Первая часть «Атаки титанов» – не просто поиск знаний. Это также борьба индивидов за свои корни и историю, которые у них отняты. Без прошлого у народа Парадиза нет будущего. Эрвин, сын учителя, воплощает страсть к истории. Его любопытство борется с необходимостью знать не только чтобы победить титанов, но и сплотить людей. Краткий анализ показывает, насколько коллективная идентичность парадийцев опирается лишь на случайное сосуществование. Только королевская власть и ее авторитарный аппарат, в сочетании со страхом перед титанами, выступают цементом коллективной идентичности. Лишь доминирующие социальные группы или изолированные сообщества, такие как клан Саши, кажутся объединенными вокруг выстроенной культуры, основанной либо на традициях, либо на частных интересах. Даже понятие «человечества» кажется слабым объединяющим фактором, несмотря на веру, что обитатели Стен – единственные выжившие. Только Разведкорпусом движет идея служения коллективу, то есть человечеству. Поиск истории и знаний – надежда и сердце разведкорпуса. Эрвин, Ханджи и Армин – три последовательных лидера, который каждый по-своему воплощают спасительную libido sciendi (страсть к познанию), способную освободить людей.

После победы в Орвуде и падения монархии Фрицев начинают зарождаться семена коллективного стремления. Впервые Разведкорпус торжественно провожают перед отправлением. Его цель – встреча с историей. Он несет надежды целого народа, который, кажется, преодолевает атомизацию, чтобы сплотиться вокруг общей цели. Это результаты революции, опирающейся на осознание народом собственной силы. Увы, легко забыть о том, что восстание – это не просто бунт Разведкорпуса и рискованный ход Эрвина и Пиксиса[173]. Это также жители Троста, объединившиеся для борьбы за свои общие интересы против власти, которая покинула их и презирала. Эта часть истории перекликается с пламенными видениями романтической революции, где нация осознает себя, чтобы достичь самоопределения. Действительно, революция – великолепная тема[174] для романтика, поскольку это эпическое и коллективное движение, противопоставляющее реальность зарождающемуся идеалу.

Возвращение Сигансины открывает новую перспективу для народа внутри Стен. Он обретает имя, идентичность и общее прошлое. С этого момента молодая нация, для которой слово «родина» еще неизвестно, строится вокруг трех полюсов: элдийской идентичности, общего чувства угнетения и героических фигур, которые своими подвигами и величием воплощают будущее и надежды народа Имир. Первая часть произведения полностью вписывается в романтическую эстетику. Трагическая борьба за идеал против неумолимой реальности, индивидуальное и коллективное стремление к свободе, формирование национального единства – все это присутствует. Исаяма разворачивает политический романтизм, и революция находится в центре действия. Это восстание против власти, но также против мира. По словам Алена Вайяна, «всякая революция по своей сути романтична» благодаря синтезу противоположностей – идеи и реальности, насилия и стремления к справедливости.

От конца политического романтизма к милитаристскому повороту

Вторая часть «Атаки титанов» отказываетсят от романтических корней в пользу более реалистичного и разочарованного повествования. Нарратив, в котором начисто исчезает идеал – он стерт прагматическими требованиями мира, охваченного войной. Однако это можно рассматривать как печальное, но логичное следствие этих вдохновений. Здесь присутствует как революционный, так и империалистический романтизм с его духом приключений, мечтой об ином, экзальтацией завоеваний и цивилизаторской миссией. Оба тесно связаны с оправданием насилия во имя дела, считающегося справедливым. Романтическое наследие не растворяется со смертью последнего романтика: его идеи проникают в общество и его представления. Более того, романтизм интернационализируется, даже глобализируется. Его следы можно найти и сегодня, хотя часто они сводятся к бледным клише, лишенным сути.

Развитие политической ситуации на Парадизе предстает как ужасающе мутировавший, но, к сожалению, предсказуемый романтический поворот. Как мы сказали, в конце 90 главы мы покидаем остров, оставляя народ, обретший свое достоинство, объединившийся вокруг общей идентичности и истории. Парадийская эпопея завершается лучшими предзнаменованиями.

Когда мы возвращаемся к ней спустя четыре года, тон совершенно иной. В первых диалогах между парадийцами во время битвы за Ребелио чувствуется, что что-то изменилось. Романтический идеал сменился либо печальной покорностью войне, либо экзальтацией насилия. Эрен становится для толпы новой пламенной фигурой, ведущей к свободе. Поиск истории превратился в восстановление идеализированной древней Элдии, далекой от реальности. Старые символы теряют изначальный смысл. Жест руки на сердце подхватывается враждебной толпой после убийства Закли. Восхваляется фигура Эрвина, которую надеются превзойти в лице Флока. Рвение сторонников Йегера отдает зловещим фанатизмом. Но разве мы не видим здесь описанные ранее мотивы? Романтизм борьбы и революции, достижение идеала, преобразование мира через волю и единство индивидов вокруг общей идентичности, несущей надежды на лучшее, – разве все это не присутствует? Что изменилось? Романтизм произведения мутировал в пугающее и опасное создание, в чудовищного зверя, готового все пожрать. Ален Вайян в книге «Что такое романтизм?» устанавливает прямую связь между тоталитарными катастрофами XX века и революционным романтизмом. Последний проявляется в выродившейся форме, опирается на атомизированные массы[175] и утрату ценности индивида. Для Вайяна ядро романтизма – это чувство субъективности и долг, понимаемый индивидом. Иными словами, синтез коллективного и индивидуального. Именно это теряется в кошмарах различных тоталитарных обществ и, по аналогии, в новом Парадизе.

Революционный романтизм Флока и сторонников Йегера предстает как выродившаяся версия старого, где существо замыкается в себе и стремится к иному лишь для уничтожения. Поиск истины, libido sciendi, сведен на нет. Национальная и коллективная эпопея – все, что имеет значение, и требует безоговорочного принятия. Движение исходит не от личности, а от коллективного давления. Вот итог парадийского приключения: государство, где все похожи друг на друга в своих униформах, хором выкрикивают воинственные лозунги, милитаризируют старые символы и живут лишь в смертельном противостоянии с другим. Среди орущей толпы читатель узнает лица тех, кто в какой-то момент истории действительно воплощал ныне устаревший романтизм. Выразительный зевок Хитч, всегда насмехавшейся над структурами власти и неуместным идеализмом, растерянные лица Флегеля и Пире – бывших участников революции, – или обеспокоенные взгляды семьи Браус не случайны; они открыто выражают несогласие с печальными порядками нового Парадиза.

Эстетика романтизма

Исаяма, как и многие японские авторы, вдохновлялся историей европейского искусства. Мы уже упоминали его любовь к фламандской живописи и ее мифологическим изображениям. В «Атаке титанов» также заметно влияние романтической живописи. Эрен-ребенок над морем облаков прямо отсылает к знаменитой картине Каспара Давида Фридриха «Странник над морем тумана». Другое влияние этого немецкого художника можно увидеть в последней главе первой части, напоминающей его картину «Восход луны над морем». Башня Утгард, в свою очередь, вызывает ассоциации с полотном английского художника Томаса Коула «Лунный свет», с его освещенной ночным светилом разрушенной башней.

Для поиска ключевых референсов «Атаки титанов» стоит обратиться к черному романтизму. Концептуализированный итальянским писателем Марио Працем, он представляет темную сторону романтизма, обращенную к странному, фантастическому и мрачному. Хотя он и не формализован, это движение переосмысляет эстетику чудовищного и темного, где красота заключается во мраке. Для Праца готический роман – одно из проявлений этого романтизма, восходящего к Джону Мильтону. Гордыня, безумие, зло, ужас или фантастика становятся объектами восхищения. Микаса, целующая отрубленную голову Эрена, воплощает это наследие.

Среди отсылок к черному романтизму в главе 134 можно найти эхо стихотворения Уильяма Блейка «Песнь свободы» из его сборника «Бракосочетание Неба и Ада»[176]. В то время как предыдущие стихи переворачивают повествование, восхваляя вмешательство и блага Дьявола, одно из завершающих цикл стихотворений с точки зрения содержания поразительно схоже с главой 134 «Атаки титанов». Произведение предлагает новую версию Апокалипсиса, в которой тираны низвергаются в последнем взрыве, уничтожающем королевства и деспотов. Оно открывается, как и глава манги, стенанием женщины (первая панель показывает роды Хистории). За ним следует разрушение европейских королевств огнем, падающим с небес. Строфа 12 очень похожа на кругосветное путешествие Гула Земли.

Конечно, настоящая связь с черным романтизмом – это, прежде всего, живопись. Мы уже упоминали сильное влияние Гойи, особенно его «черных картин». «Колосс», «Сатурн, пожирающий своего сына» или даже «Третье мая» – находят отражение в рисунках Исаямы.

Как мы отмечали в главе 3 второй части, студия Wit, кажется, хорошо уловила это романтическое влияние: в ее адаптациях можно восхищаться пестрыми небесами, достойными картин Ивана Айвазовского или Уильяма Тернера. Внешний мир за стенами показывает пышную зеленую природу, которую не отвергли бы Джон Констебль или Томас Коул.

Однако «Атака титанов» – это не только романтическое произведение. Его также можно без труда назвать натуралистическим.

Романтизм реальности: натуралистическое напряжение «чудесного» мира

Натурализм (и лежащий в его основе реализм) представляет собой эстетическое движение, цель которого – точное описание реальности. Писатель становится летописцем посредством созданной романом фикции, стремясь создать максимально подробное и достоверное изображение действительности. Это направление, в котором вымысел позволяет понять и объяснить реальность. Может показаться удивительным связывать пару натурализм-реализм с романтизмом, особенно в контексте произведения, явно использующего воображаемые элементы. Действительно, реализм часто воспринимается как реакция на романтизм, его обвиняют в пренебрежении реальностью из-за избытка сентиментальности и увлечения исключительным или экзотическим. Однако, как отмечает Ален Вайян, реализм можно также рассматривать – как романтизм, покоренный материей, пытающийся исследовать ее глубину, чтобы «извлечь эстетическую эмоцию, часто приправленную иронией и нигилизмом»[177]. Иронии и нигилизма в «Атаке титанов» предостаточно…

Манга Исаямы никогда не получила бы ярлык «реалистичной» из-за своей чудесной и эпической природы. Однако нас интересует не строгое соответствие жанру, а то, что можно извлечь из этого соответствия для дополнительного анализа произведения. Ведь у мангаки явно есть стремление к реализму в его одержимости созданием правдоподобного и последовательного мира. Хотя манга не вписывается в рамки реализма, то есть методичного и почти научного исследования повседневности, тем не менее она старательно объясняет социальные, политические и антропологические реалии, которые служат фоном для действия. В манге ощущается настоящий вкус к реальности, который контрастирует с ужасом повествования, вызывая почти осязаемое чувство тревоги. Все фоновые элементы гармонично вписываются в диегетическую последовательность, напоминающую нашу реальность. Мир Исаямы, как мы неоднократно говорили, – перевернутое зеркало. За исключением чудесных элементов, он чрезвычайно близок к нашему, за вычетом «экстраординарных» эффектов и позволяя себе некоторые вольности, присущие фикции. Несмотря на титанов и многовековые организмы, все кажется вполне логичным и правдоподобным. Если пойти дальше, даже эти элементы вписываются в «реалистическую» последовательность в масштабе произведения. Без помощи справочников или внешних документов внимательный читатель способен уловить множество деталей, составляющих картину мира «Атаки титанов». К этому добавляется величайшая тщательность в проработке деталей, таких как мода, технологии и даже гастрономия. Достаточно обратить внимание на схемы, с точностью описывающие устройство пространственного маневрирования, чтобы заметить, насколько реалистично подходит к описаниям Исаяма. Для читателя не имеет значения, что парадийцы выращивают чай, но ничего не знают о кофе, или что Эрен не в курсе, что такое обезьяна, а Микаса – окапи. Эта масса незначительных деталей делает эту «фиктивную реальность» осязаемой.

Хотя манга не является реалистичной, ее можно назвать натуралистичной в подходе к собственному миру. Натурализм, как производная реализма, – это жанр, который, подобно своему предшественнику, стремится описывать максимально точно и «объективно». Писатель, словно ученый, выдвигает гипотезу, которую проверяет, погружая объект наблюдения (персонажа) в условия, раскрывающие механизмы его страстей и психики. Как энтомолог, автор изучает своих героев под «фикционным колпаком» и пытается описать реальность через литературные чашки Петри. Нейтральность натуралистического автора обязывает его не пренебрегать никакими темами, даже теми, что могут считаться низменными или аморальными. Он – наблюдатель физиологических и/или экологических законов, определяющих поведение индивидов. Разве не это делает «Атака титанов»? Произведение никогда явно не осуждает поступки персонажей. Каждый действует в соответствии с конфликтом собственной воли и физиологическими или социальными механизмами. Атавизм Аккерманов, тяжелое отцовское наследие Эрена, любовь Микасы, обжорство Саши или одержимость героизмом Райнера… Все это давит на каждого героя, а Исаяма помещает персонажей в социальные и исторические условия, которые обуславливают их поведение, когда речь не идет о конфликте телесного над духовным.

Конечно, мир мангаки нельзя назвать реальностью. Но это ужасающе реалистичный вымысел, перевернутый двойник, драматический театр. Почти невозможно понять, что чувствует автор, который остается невидимым и всегда в тени. Зик, Флок, Гросс, Саннес или Елена никогда не осуждаются явно. Ведь в манге есть нечто натуралистическое – кажущаяся нейтральность, довольно обескураживающая. Однако это ложная беспристрастность, иллюзия объективности: все четыре персонажа наказаны повествованием. Мир Исаямы – продукт его автора, который читал историю, наблюдал реальность и предлагает собственную точку зрения, скрываясь за повествованием. За отсутствием автора скрывается его присутствие, невидимая субъективность, проявляющаяся через рисунок, монтаж или постановку. Ален Вайян, опять же, подчеркивает часто нигилистический и иронический характер реалистических и натуралистических повествований. Исследование реальности, даже фиктивной, кажется, отказывается от ценностей в своей одержимости материальностью мира. Отсутствие трансцендентной морали проявляется через почти непристойные благодарности в главе 139. Это прощение и оппортунизм Армина. Это финальный взрыв, уносящий все на последних страницах, превращающий эпическую сагу в ужасающе депрессивное ничто.

Таким образом, «Атака титанов» – произведение, во многом вписанное в традицию романтизма. Отдавая дань предшественникам, оно добавляет новый камень в здание наследия, развивая его темы и создавая синтез европейской эстетики, японской литературы и манги. Эта взрывная смесь усложняет повествование и делает его амбивалентным.