Одна из особенностей «Атаки титанов» – в глубокой связи мира Исаямы с нашим. Через визуальный облик, культурные отсылки и темы манга щедро черпает сокровища мировой истории, становясь зеркалом для читателя. От географии до исторических событий – автор скрупулезно выстраивает перевернутый мир, явно отсылающий к реальному. Однако не стоит обманываться: даже если попытаться выделить конкретные источники вдохновения и параллели, это не должно сводить восприятие манги к одному пласту истории. Манга не исчерпывается отсылками к истории мировых войн, аналогиями между элдийцами и еврейским народом или перекличками между историей Парадиза и Японии. Все это, безусловно, присутствует, но не определяет произведение. Исаяма тщательно выстраивал декорации своей драмы, уделяя внимание историческим деталям и их неоднозначности. Играя с зеркальными эффектами, явными и скрытыми отсылками, он питался материалом внешнего мира, чтобы создать свою версию – схожую, но искаженную, как его титаны: знакомую, но тревожно иную.
Все начинается с той самой карты мира «Атаки титанов», представленной в 93-й главе. Внимательный читатель сразу заметит подвох: это наша Земля, но зеркально отраженная по оси Восток – Запад[133]. Таким образом, эквивалент Африки становится главным континентом северного полушария, а остров Парадиз – не что иное, как Мадагаскар, смещенный к северо-востоку. В ужасающей 134-й главе, где изображены Гул Земли и паника по всему миру, появляется родина Оньянкопона. На этих страницах угадывается Лондон: сцена массового бегства разворачивается на мосту, напоминающем Вестминстерский, а на фоне можно разглядеть Биг-Бен и Лондонский мост. Как и в случае с картой, объекты отражены зеркально относительно реальности.
Этот эффект затрагивает даже движение Солнца – оно поднимается на западе и заходит на востоке. А чтобы еще сильнее подчеркнуть перевернутость мира, письменность идет справа налево, с перевернутыми символами. Мир, созданный Исаямой, буквально становится зеркальным двойником нашего. Рассказанная им альтернативная история отзывается на происходящее в реальности, инвертирует политические соотношения между нациями. Кажется, этот мир вполне мог бы развиваться по схожему сценарию – если бы не сила титанов.
Запутывание следов
Главное влияние на Исаяму, похоже, оказала европейская история. В первой части, которая рассказывает только об острове Парадиз, представлено общество, вдохновленное Священной Римской империей раннего Нового времени. Распространенное заблуждение состоит в том, что мир Стен – своего рода Средневековье. Говорить о Ренессансе или раннем Новом времени кажется более уместным. Эта путаница понятна, поскольку Исаяма вдохновлялся баварским городом Нердлинген, который до сих пор окружен чрезвычайно хорошо сохранившейся средневековой стеной и включает сохранившийся исторический центр. Аниме-адаптация в первом эпизоде даже показывает колокольню в готическом стиле, очень похожую на Даниэль, гордость Нердлингена. Архитектура и имена персонажей (к которым мы еще вернемся) создают ярко выраженную германскую атмосферу.
Однако уже здесь можно заметить склонность Исаямы запутывать следы. Несмотря на то, что в изображении Сигансины автор вдохновлялся Средневековьем, мир стен скорее тяготеет к Новому времени или, в крайнем случае, Ренессансу. Военное оснащение (пушки на рельсах, снаряды, картечь, ружья) и элементы, такие как карманные часы или предпромышленные производственные объекты[134], указывают на постсредневековый мир, близкий к концу раннего Нового времени. Встречаются даже некоторые технические устройства: в спин-оффе «Потерянные девочки» Гриша Йегер измеряет давление матери Микасы на дому. Однако манжетный тонометр был изобретен только в 1896 году. Кроме того, в мире Стен нет характерных для Средневековья политических элементов, таких как феодализм. Режим стен ближе к абсолютной монархии, подобной тем, что развивались в Европе с эпохи Ренессанса, с четко разделенным на классы обществом, где торговая буржуазия занимает значительное место.
Однако не стоит загонять мир «Атаки титанов» в строгие рамки. Автор позволяет себе множество вольностей, и важно помнить, что мир Стен, помимо воли автора, – создание короля Карла Фрица. Неизвестно, решил ли он во время изгнания сознательно регрессировать технологии своего народа, чтобы усилить контроль над ним. Но все указывает на то, что этот искусственный рай – мир, технологически более старый, чем должен быть, поскольку власть навязывает технологический обскурантизм. Если предположить, что действие происходит в эквиваленте 1920-х, изгнание короля Фрица можно датировать примерно 1820-ми годами, когда Европа вступает в эпоху промышленной революции.
Стиль одежды еще больше запутывает читателя. Если мир технологически сильно отстает, мода, напротив, кажется современной. Между техническим архаизмом и нарядами, скорее относящимися к XIX и началу XX века, очевидно есть разрыв. Многие женщины носят дирндль – баварское платье, появившееся в 1870-х. Можно предположить, что это фольклорный элемент, использованный для усиления германской атмосферы, и, вероятно, так оно и есть. Однако Микаса и Хистория носят плиссированные юбки, которые появляются только в начале XX века. Карла Йегер на своей свадьбе одета в платье, сочетающее стиль ампир и длинные подолы, что относится скорее к 1910-м. Добавляет путаницы и атмосфера вестерна в арке о королевском правительстве: бар, похожий на салун, крытая повозка и, главное, стиль Кенни Аккерманна, напоминающий ковбоя или бандита.
Таким образом, Исаяма предоставляет себе полную свободу для создания воображаемого мира, отсылающего к современности. Он добавляет элементы жанра стимпанк, самым значимым из которых остается культовое устройство пространственного маневрирования. Между архаизмом технологических сфер, современными элементами и разрозненными стилями одежды, отсылающими к XIX веку, манга представляет вымышленное королевство, которое невозможно отнести к конкретному историческому периоду. Запутывая читателей, Исаяма незаметно готовит к открытию внешнего мира, гораздо более передового.
Внешний мир
Для персонажей и читателей дневник Гриши Йегера становится самым значительным поворотом в восприятии мира. В одном из трех томов спрятан элемент, неизвестный миру за стенами: фотография[135]. Этот первый контакт с внешним миром сам по себе меняет все. Человечество продолжает существовать за стенами, и его технологический уровень значительно выше. Через воспоминания Гриши мы открываем современность. Авиация активно развивается, широко используются дирижабли, а бипланы начинают заполнять небо над полями сражений. На улицах появляются первые автомобили, дымят фабричные трубы, и, что особенно примечательно, распространяется электрификация. В то время как персонажи и читатель (хотя тот уже начинает подозревать) ожидают обнаружить мир в руинах, они видят индустриализированное общество – эквивалент XX века. Военные корабли с гребными колесами Марли напоминают вторую половину XIX века[136], а первые трипланы отсылают к началу XX века[137]. Это мир в стадии перехода, далеко ушедший от архаизма застывшего во времени Парадиза.
Мы замечаем, что за двадцать лет, разделяющих описанный Гришей мир, прогресс, о котором он говорил, действительно произошел, ускорив гонку мировых держав за стратегические ресурсы. Технологии и атмосфера погружают читателей в 1910-е или 1920-е. Марли только что вышла из четырехлетней войны против коалиции Ближнего Востока, и новые военные технологии угрожают ее гегемонии, основанной на силе титанов. Мы видим военное использование дирижаблей для бомбардировок и высадки войск, появление бронированных поездов и современных линкоров, подобных дредноутам[138], обладающих огромной ударной силой. Повседневные предметы также отражают технологический прогресс – граммофоны и серебряные фотокамеры.
Мир явно отсылает к межвоенному периоду. Не случайно, что финальный акт битвы с коалицией Ближнего Востока, свидетелями которого мы становимся в битве за крепость Сальта[139], длился четыре года и проходил как война окопов. Это описание вызывает в памяти Первую мировую. Исаяма рисует мир в состоянии войны и перехода, предлагая историю, очень близкую к нашей.
Реставрация Рейсс
Легко поддаться обману европейских вдохновений «Атаки титанов», которые особенно впечатляют благодаря вплетению в повествование конкретных примет места и времени. За исключением Микасы и Хидзуру[140], играющих второстепенную роль, манга кажется переосмыслением европейской истории. Однако это может быть лишь деревом, скрывающим лес. Что, если произведение Исаямы незаметно и завуалированно предлагает критическое переосмысление истории Страны восходящего солнца?
Для начала обратимся к истории острова Парадиз и его королевства, созданного с нуля королем Фрицем. На первый взгляд, оно ничему не соответствует, кроме того, что разворачивается на перевернутом аналоге Мадагаскара. Однако за столетие его существования можно проследить поразительное сходство с историей Японии.
В XVI веке, в эпоху Сэнгоку, Япония переживала сильную политическую нестабильность. Императорская власть лишь номинальна. Страна раздроблена на множество провинций – территорий разного размера, обладающих значительной автономией и управляемых дайме (буквально «великое имя»). Эти дайме вели себя как сюзерены, окруженные администрацией и содержащие личные армии. Крупным территории подчинялись более мелким, некоторые вели открытые войны, игнорируя как императорские привилегии, так и указы сегуната. В ту эпоху Япония не была единым централизованным государством, а представляла совокупность автономных территорий, не чурающихся вооруженных конфликтов. С 1568 года простой дайме Нобунага Ода предпринял попытку объединения Японии путем завоеваний. После его убийства в 1582-м дело продолжил его лучший генерал Хидэеси Тоетоми, а затем дайме Иэясу Токугава завершил завоевание и административную реорганизацию. Он победил соперников в знаменитой битве при Сэкигахаре (1600), которая считается началом эпохи Эдо (1603–1868), ознаменованной сегунатом Токугава.
Иэясу, помня о неудачах предшественников, ради укрепления власти наследников создал крайне жесткую политическую систему. Он принял титул сегуна («генералиссимуса»), который передается по наследству. Сегунат Токугава характеризуется исключительной стабильностью, но также почти полной стагнацией японского общества – как в техническом прогрессе, так и в экономике и демографии. Чтобы обуздать строптивых дайме, Токугава ввел новую законодательную систему, которая, сохраняя автономию провинций, позволяла контролировать аристократию. Управляя из столицы Эдо (старое название Токио), сегунат создал мощную центральную администрацию, отвечающую за надзор и регулирование всей территории, тогда как роль императора фактически была номинальной, несмотря на титул. Администрация подчинялась двум советам, которые возглавляли «внутренние дайме», чьи титулы передавались по наследству. Эти лояльные дайме получали привилегии по сравнению с «внешними» и занимали ключевые посты в армии и администрации. Назначая верные себе семьи на важные должности, сегунат обеспечивал политическую стабильность.
Для усиления безопасности режима была создана особая категория чиновников – мэцуке (инспекторы), которые выявляли ненадежных слуг государства. Мэцуке играли роль доносчиков и цензоров, следя за группами, враждебными сегунату. Наконец, эпоха Токугава радикально изолировала Японский архипелаг, запрещая присутствие иностранцев, особенно европейских гайдзинов[141]. Цель таких ограничений – защита страны от христианства – источника беспорядков – и экономических амбиций Запада. Хотя политической стабильности удалось достичь на два века, для японского общества это имело катастрофические последствия. Историк Эдвин О. Райшауэр[142] описывает их так: «Два века гражданского мира, навязанного с неустанной энергией, тяжелым бременем легли на поведение граждан. Японцы, смелые и предприимчивые в XVI веке, превратились в послушных подданных, покорно и смиренно ждущих приказов от вышестоящих, которые они выполняли с полной покорностью. […] В целом долгий период мира эпохи Токугава во многом был благотворным. Но, прервав естественное движение социального и экономического прогресса, Токугава закрепили устаревший политический и социальный порядок»[143].
Эпоха Токугава словно заморозила Японию во времени. Мечта Иэясу Токугавы об объединенной стране и политической стабильности была достигнута – но ценой технического прогресса и жесткой изоляции. Однако уже в первой половине XIX века этот мир начинает рушиться. Искрой становится вмешательство европейских держав.
В эпоху Эдо только голландцам разрешалось вступать на японскую землю и вести торговлю. Остальные европейские страны на собственном опыте узнавали о суровости японской политики. Но в XIX веке все изменилось: Запад стремился открыть Японию для международной торговли – добровольно или силой. США направили адмирала Мэттью Перри с флотом в рамках так называемой «дипломатии канонерок». Сегунат оказался вынужден уступить, что только укрепило растущее недоверие к его власти.
По мере открытия портов западным купцам, часть знати возмутилась. Сегун оказался неспособен противостоять гайдзинам, и по стране распространился лозунг «изгнать варваров». На фоне закостенелой власти и армии, ослабленной двухвековым бездействием, молодые самураи и недовольные дайме использовали момент для восстания. Их тут же поддержало население, вдохновленное идеями патриотизма и верности престолу.
В центре этого движения, частично исходящего из императорского двора в Киото, лежало стремление восстановить власть монарха. Начинался распад сегуната, возглавляемый молодыми самураями из оппозиционных кланов и аристократами, уставшими от токугавского режима. Позже этот период назовут «реставрацией Мэйдзи» – чередой реформ, перевернувших устоявшийся порядок и приведших к власти пятнадцатилетнего императора.
Эта «революция» примечательна тем, что ее инициаторами стали молодые военные, зачастую из простых семей, но сыгравшие ключевую роль в сломе старого режима. Еще одна особенность – почти полное отсутствие кровопролития и минимальное участие народных масс, несмотря на их поддержку. Новый режим, сперва опиравшийся на националистические и антииностранные настроения, знаменует открытие Японии миру и запускает масштабные реформы, положившие конец вековой стагнации и приведшие к стремительной модернизации страны.
Трудно не увидеть здесь параллель с островом Парадиз. Несмотря на явные различия, такие как иная классовая структура или отсутствие феодализма, королевство, созданное Карлом Фрицем, поразительно напоминает Японию эпохи Эдо. Сильная центральная администрация с военным аппаратом, номинальная (по крайней мере, на вид) королевская фигура, наследственный совет как орган принятия решений, жесткий контроль над всеми аспектами жизни, чиновники, выявляющие потенциальных бунтовщиков и подавляющие их, стагнация, полный изоляционизм, усиленный стенами, и явное технологическое отставание. Король Фриц – лишь марионетка, выставляемая перед народом, а решения принимает правительство из знатных семей, лояльных Фрицу и неподвластных силе Прародителя. Центральные и специальные бригады сильно напоминают мэцуке. Наконец, действие на изолированном острове завершает сходство.
Эти очевидные параллели особенно заметны в арке о королевском правительстве, которая ясно перекликается с концом сегуната Токугава. Революция, возглавляемая Разведкорпусом и Эрвином Смитом, призвана восстановить королевскую власть и возвести на трон пятнадцатилетнюю наследницу Хисторию Рейсс. Ее проводят молодые военные скромного происхождения при поддержке старых мятежных офицеров. Этот переворот начинается с нападения титанов Марли на Сигансину, то есть под давлением внешней силы, против которой нужно сплотиться. Реставрация королевской власти происходит без значительного кровопролития, в отличие от западных революций. Одно из самых убедительных совпадений, которое может смутить западного читателя, особенно француза, с его представлением о Французской революции, – то, что эта «революция» происходит «сверху». Лидеры – Эрвин Смит, Дариус Закли и Дот Пиксис – находятся на вершине военной иерархии. Хотя они получают поддержку народа после разоблачений в прессе, это второстепенно. Восстание, показанное в «Атаке титанов», – прежде всего мятеж военных элит, желающих установить новый порядок. Последствия «реставрации Рейсс» таковы: конец репрессивной администрации, открытие для инноваций и стремительная модернизация королевства. Обнаружив многочисленные скрытые и цензурированные технологии, Парадиз переживает небольшую техническую революцию, которая упрощает повседневную жизнь и обеспечивает ключевые военные успехи. Они позволяют вернуть Сигансину и окончательно избавить остров от титанов.
Милитаристский поворот
Как и в эпоху Мэйдзи, давление иностранных сил только усилилось, и угроза со стороны империи Марли становилась все более ощутимой. Однако эта ситуация также способствовала открытию Парадиза внешнему миру, что ускорило его стремительную модернизацию[144]. Благодаря прибытию наемников под предводительством Елены и работе пленных инженеров Марли, королевство быстро обзаводится железными дорогами. Развиваются транспорт и внутренняя экономика, и даже закладываются основы авиационной промышленности. Примечательна ирония Исаямы: Хидзуру, аналог Японии в мире «Атаки титанов», выступает в роли иностранной державы, которая презентует экономические перспективы, но при этом жадно поглядывает на ресурсы острова и связанные с ними возможности. Здесь не Япония оказывается под давлением Запада, а западный остров – под влиянием восточной страны. Это еще один исторический перевертыш, который автор использует в своем повествовании, вновь запутывая следы.
Когда Эрен начинает атаку на Марли, остров накрывает мощная волна нетерпимости. Он проявляется как среди народа, так и среди молодых военных. Эрен становится центральной фигурой движения, явно враждебного как внешнему миру, так и к традиционным военным элитам, которых считают некомпетентными и парализованными перед неизвестностью. Авторитет Дариуса Закли, Дота Пиксиса и даже Ханджи Зоэ подвергается резкой критике со стороны тех, кто называет себя йегеристами. Напряжение между фракциями достигает пика с освобождением Эрена – терактом, унесшим жизнь Закли, и захватом власти йегеристами. Власть на Парадизе снова переходит к новым правителям, причем они, похоже, пользуются значительной народной поддержкой. В центре йегеристской идеологии – образ спасителя Элдии, стремление вернуть былое величие и ксенофобские взгляды. Йегеристы во главе с Флоком Форстером состоят в основном из молодых военных, не участвовавших в битвах за Трост или Сигансину, и более старых солдат, жаждущих реванша за унижения со стороны Марли. Они проповедуют ретроградную идеологию, направленную на восстановление Элдии, и присваивают образ Эрвина Смита и боевой клич Разведкорпуса. Все это организовано вокруг королевы Хистории, которая, не вмешиваясь напрямую, осведомлена о заговоре Эрена и Флока с целью захвата власти.
Эта часть истории снова напоминает развитие Японии. После Первой мировой войны страна остается в тени западных держав. Несмотря на настойчивые требования правительства, на мирной конференции в Версале в 1919 году в итоговый договор отказываются включить пункт о «равенстве рас между нациями»[145]. Великобритания и США не желают видеть в «желтой расе» равного партнера. Параллельно с презрением западных стран к Японии, экономические и социальные преобразования эпохи Мэйдзи вызвали глубокие изменения, оттеснив часть населения и разрушив традиционные ценности. Новое поколение военных мечтает о величии, но ресурсов архипелага недостаточно для конкурентоспособной экономики. В 1920-е годы зарождается ультранационалистическое движение, поддерживаемое молодыми военными и частью мирного населения. Оно выступает за возврат к традиционным ценностям, восстановление величия имперской Японии и отвергает парламентаризм, позаимствованный у Запада. Сторонники движения прибегают к атакам на власть, включая убийства и вооруженные акции. 18 сентября 1931 года японские офицеры провоцируют инцидент в Маньчжурии, обвиняя в нем китайскую армию. Это приводит к молниеносному завоеванию региона Японией, и легкая и воодушевляющая победа подпитывает промилитаристские и экспансионистские настроения.
В 1930-е происходят многочисленные теракты и заговоры, организованные военными. Один из трех главнокомандующих армии убит в своем кабинете. 26 февраля 1936 года становится новым поворотным моментом: молодые офицеры устраняют противников своих планов – убивают министра финансов, хранителя печати, двух бывших премьер-министров и трех новых главнокомандующих армии. Другие члены правительства и военной иерархии едва избегают смерти. Несмотря на подавление мятежа офицеров и попытки смягчить напряженность между гражданским правительством и военными, инциденты предвещают триумф почти тоталитарного империализма, который случился с приходом к власти генерала Хидэки Тодзе.
Хотя события в арке войны за Парадиз происходят в более сжатые сроки, в них прослеживается та же динамика. Захват власти йегеристами, нейтрализация руководящих кадров, теракт против Закли и разжигание враждебных к внешнему миру чувств повторяют период японской истории. Трудно быть снисходительными к народу Парадиза, который, похоже, в большинстве своем радуется этим изменениям, несмотря на отдельные протесты. Здесь прослеживаются параллели с японским обществом 1930-х, которое, кажется, мирилось с атмосферой насилия или даже поддерживало ее. Слова Эдвина О. Райшауэра об отношении японцев удивительно напоминают эту снисходительность в «Атаке титанов»: «Мало стран, где общественное мнение так быстро оправдывает политические преступления – то ли из-за чистоты намерений их исполнителей, то ли из-за степени коррумпированности их жертв»[146]. Эту же снисходительность можно заметить в оправдании преступлений йегеристов и даже к Гулу Земли, хотя последнее выходит за рамки политики[147]. В намерениях Эрена и его последователей есть некая чистота, а предполагаемая коррумпированность или враждебность их жертв полностью оправдывает их уничтожение.
В конце истории флаги Парадиза украшены крыльями свободы с добавлением двух скрещенных ружей, подчеркивая милитаризм режима. Военные и народ с поднятыми кулаками кричат: «Спасение через борьбу», «Победи и выживи или проиграй и погибни», «К оружию». В этот момент Парадиз полностью пользуется затишьем, вызванным наивным планом Эрена, но вместо поиска мира остров, похоже, движется по пути войны. Это можно рассматривать как выражение милитаризма, укоренившегося в части японского общества 1930-х годов: война воспринимается как славная, а вокруг нее создается благородный образ поражения и самопожертвования.