Середина июля 1970 года.
Озерск и окрестности — Тянск
К автобусу все же успела. Бежала, перепрыгивая через лужи, едва не споткнулась… На автостанции, у платформы, распахнув переднюю дверь, стоял кругломордый бордовый «ЛАЗ». Как раз начиналась посадка.
— Граждане, не напирайте! Влезете все, — увещевал усатый шофер в форменной минтрансовской фуражке. — Та-ак! Билеты попрошу готовить заранее…
Скорей в кассу… Или уже в автобусе купить, у водителя?
Девушка растерянно остановилась… Барабанил по зонтику дождь. А еще… Женечка не поверила глазам!
Прямо напротив автостанции, у Дома крестьянина, стоял ярко-желтый «Москвич»! Четыреста восьмой. Или — четыреста двенадцатый.
Желтый «Москвич»… Тот самый? И интересно, что заводской деятель забыл здесь, в Озерске? Может, у него здесь родственники? Или просто остановился у магазина, по пути из дальних деревень? Так рановато еще для магазина-то. Видно, в Дом крестьянина к кому-то зашел. Или за кем-то…
Девушка подошла ближе, задумалась. Дождь так и хлестал, стекая по зонтику ручьями. Что-то загудело позади.
Черт! Автобус!
Закончив посадку, бордовый круглоглазый «ЛАЗ» отвалил от платформы и повернул на центральную улицу городка.
— Эй! Эй! — Колесникова бросилась следом. — Меня подождите, эгей!
Куда там! Автобус уехал в дождь, растворился, поднимая за собой мокрую туманную взвесь.
Обидно. Ну надо же так!
Внезапный порыв ветра швырнул в лицо холодные брызги, едва не вывернув наизнанку старенький зонт.
Желтый «Москвич» неторопливо отъехал от Дома крестьянина. Не думая, Женька бросилась наперерез, замахала руками.
Машина остановилась. Водитель приоткрыл дверь.
— Дядечка, до Тянска не подкинете? А то автобус…
— Опоздала, что ль? Ну, садись.
Не тот! Водитель оказался другой. Тот, с завода, — крепкий, холеный, модный… Этот же… Потасканный какой-то. Мятый пиджак, рубашечка в клетку, очки в черной роговой оправе. На вид лет сорок или что-то около того, худой, длинный — этакая глиста. Лицо мосластое, вытянутое — лошадиное. Волосы редкие, но длинные — не под «битлов», но и не полубокс.
— В Тянск, говоришь? — зыркнули из-под очков темные жуковатые глазенки. — Че, учишься там? Или в гости?
— На работу.
— А-а-а! Юбка у тя ничего. И сама ты… Как звать-то?
— Евгения.
— Женя, значит… — Хмыкнув, водитель покивал. — А я Миша. Михаил… А ты сама, я смотрю, здешняя?
— Ага.
Ишь, какой любопытный попался! Все выспрашивает, выспрашивает. Как бы его самого расспросить.
— А вы в гости ездили?
— Родственников навестить, дальних, — усмехнулся Михаил.
Дальше какое-то время ехали молча. Скрипели по ветровому стеклу дворники.
— А вы рыбалку любите? — Колесникова прервала молчание первой.
— Рыбалку? Ну, та-ак… — рассмеялся водитель. — Да что там любить-то — наливай да пей! А деревни ваши — ох ты… Вот это ж глушь! Народ дикий, лифта никогда не видели! Так я им рассказал. Голытьба: вместо холодильника — погреб, телевизоры — и то не у всех. Живут, как в пещерах! Дикий народ, бескультурье. В кинах импортных не разбираются, про тэатры и слыхом не слыхивали…
Он так и выразился — «кинах», «тэатры». Тоже еще, грамотей! А выпендрежу-то — городской, ага! Высококультурный…
Женечка, между прочим, за деревенских обиделась. Но пока молчала.
Зато очкастый Миша заливался соловьем! Видать, напал на любимую тему.
— Каждый вечер в гости захаживают. К тому, у кого телевизор есть. Не, ну приятно разве телевизор смотреть со всякими? Один раз к нам пришли, ну, к родичам, тоже те еще… Дак вот! Когда майора Вихря в кине убили, так сидят все, молчат, переживают… А одна бабуся и говорит: «Артист-то, — говорит, — живой!» Все и обрадовались. Вот умора!
— А вы у нас на Большом озере были?
— На базе-то? Нет. Я не заводской.
— Да нет, просто на озере.
— В юности когда-то был, а так… Что там и делать-то? Я, бывало, на выходных — в Ленинград! Кафэ, рэстораны — вот где жизнь! — Михаил скосил глаза. — А ты на деревенскую не похожа. Работаешь, говоришь? Так тебе восемнадцать есть, что ли? Или шестнадцать?
— Вообще-то, двадцать один!
— Хо! — дребезжаще рассмеялся очкарик. — То-то я и смотрю… Ишь, юбчонка-то! И блузка… Небось импортные?
— Ну да.
— Интересно, ткань крепкая?
Неожиданно протянув руку, Михаил нагло погладил Женечку по ноге…
Вздрогнув, девушка сбросила потную ладонь с колена.
— Ну, извини, — снова засмеялся очкарик. — Промахнулся!
Он вдруг сбавил скорость, машина съехала на обочину и остановилась. По крыше барабанил дождь.
Повернувшись, потасканный ловелас попытался обнять Женьку.
— Пустите! Ну, отпустите же!
— Че ты кобенишься-то, а? Юбку такую надела и…
Потные руки… Смрадное дыхание… Вот это попала!
Ла-адно, раз так…
Вырвавшись, Женька влепила нахалу смачную пощечину и, позабыв зонтик, выскочила в дождь.
— Ну и проваливай! — высунувшись из салона, закричал вслед нахал. — Было бы что! И титек нет… и тощая, как кошка! Да кошка и есть. Тьфу!
Остервенело захлопнув дверцу, водитель дал по газам, оставив юную пассажирку мокнуть под дождем на пустой дороге.
Впрочем, не такой уж и пустой… Надсадно завывая мотором, из-за поворота показался лесовоз «ЗиЛ–157», в просторечии именуемый «колун». Мощные, все в грязи, колеса, выкрашенная в защитный цвет кабина, тоже не очень-то чистая.
Что ж…
Девушка махнула рукой.
Затормозив, шофер — кудрявый улыбчивый парень — распахнул дверцу:
— Прыгай!
— А?
Двигатель рычал — поди разбери.
— Залезай, говорю! Подброшу.
Попробуй еще заберись… Особенно — в узкой-то юбке.
Ничего, забралась, уселась… Поехали!
На этот раз Женечке повезло: водитель оказался хорошим и незлобивым парнем родом из Лерничей. Не приставал и вообще со всякими глупостями не лез.
— Из Лерничей? Так я там многих знаю. Вот, хоть фельдшера или завклубом…
— Аньку, что ли? Дак это моя троюродная сестра! Я, кстати, Николай.
— Евгения… А радио работает? — Женька кивнула на старую «Спидолу» на торпеде у ветрового стекла.
— А как же! Хочешь — включай! Я от аккумулятора запитал.
Радио зашипело…
— …Папирусная лодка «Ра Два» и команда Тура Хейердала…
— Да ты погромче! Двигатель же!
— …остров Барбадос…
О Марко, Марко, Марко По-оло-о…
— запел Джордже Марьянович.
— О! — улыбнулся водитель. — Эту оставь!
— Разрешите, товарищ старший следователь? — Постучав, в дверь кабинета заглянул чернявый парень в форменной серо-голубой рубашке с погонами лейтенанта милиции.
Тот, с кем были на обыске… Алтуфьев даже фамилию вспомнил: Сорокин.
— Я тут это… гражданку Ревкину притащ… Ну, вы просили найти и привести.
— Хорошо! — отрываясь от дела, покивал Владимир Андреевич. — Заходите пока. А Ревкину — после.
— Слушаюсь!
Войдя, участковый уселся на стул и по просьбе Алтуфьева дал краткую характеристику только что доставленной гражданки. Если кратко — выходило, что на той и креста ставить негде.
— Ага, ага, — покивал Владимир Андреевич. — Значит, ведет аморальный образ жизни?
— Именно так, товарищ старший следователь!
— Что ж, Василий, спасибо. Можете идти.
…Аморальная гражданка Екатерина Петровна Ревкина оказалась бойкой дамочкой лет тридцати, небольшого росточка, худенькой и весьма приятной внешности. Ухоженная крашеная шатенка, с прической каре и большими голубыми глазами, Екатерина Петровна при желании, вероятно, могла бы сбить с пути истинного любого мужчину… конечно, в первую очередь — беспартийного!
— Можно, товарищ следователь?
— Да, да, Екатерина Петровна, входите!
Серая кримпленовая юбка вполне приличной длины, бордовый летний жакет с короткими рукавами, босоножки, янтарные бусы и такая же — в тему — брошь. Стрелки на глазах, перламутровая помада, явно импортная — высший шик! Следует признать, Ревкина за собой следила и на опустившуюся особу не походила ничуть. По крайней мере, внешне.
Ну, так и любовники у нее были соответствующие! Тот же Бобриков-Боб — еще тот пижон!
— Вот, на стульчик присаживайтесь… Значит, Ревкина Екатерина Петровна?
— Ох… — Женщина неожиданно стушевалась. — А можно вас попросить… не называть меня Екатериной Петровной? Все обычно зовут Катрин. Или Катя. Катериной тоже можно. А то — Екатерина Петровна! Как будто мне сто лет.
— Хорошо, — улыбнулся следователь. — Катерина так Катерина. Где изволите работать?
Ревкина хлопнула накладными ресницами:
— В ателье индпошива. Приемщица. Ну, знаете, на Свердлова.
— А! — припомнил Алтуфьев. — Там, где книжный магазин!
— Не знаю, как книжный, а комиссионка там знатная! Много чего можно купить.
— Та-ак… — встав, Владимир Андреевич распахнул форточку и прошелся по кабинету. — Не догадываетесь, почему вы здесь?
— Так Боба же взяли! — нервно дернулась женщина. — Ну, Бобрикова… А мы с ним дружились. Только я его дел не знаю!
— Ага-а! Значит, были дела?
— Ну, так… — Хмыкнув, Ревкина снова моргнула. — Боб же весь упакованный! При машине, при импорте. Ну, знаете, слово недавно появилось — «фирма́»! По ресторанам с ним частенько… Он вообще не жадный.
— По ресторанам… Так он же женат!
— Так и я замужем, — пожала плечами Катрин. — И разводиться не собираюсь. Вы, товарищ следователь, спрашивайте! Что знаю — все расскажу. Курить у вас можно?
— Пожалуйста, — Алтуфьев подвинул пепельницу. — Только вот у меня «Памир».
— Ничего, я свои…
Достав пачку болгарской «Тракии», женщина закурила, кивком поблагодарив следователя за поднесенную спичку.
Не «Мальборо» или «Пэлл-Мэлл» — всего лишь «Тракия» ценой тридцать копеек. Однако табак приятный, мягкий.
— Ну что ж, Катерина… Спрошу! Вас часто видели у гаража Бобрикова… — Владимир Андреевич тоже закурил свой «вонючий» «Памир». — Что вы там делали? Если дело интимное, можете не отвечать, просто намекните.
Выпустив дым, Ревкина с томным видом прищурилась:
— Ну-у, намекаю. Бывал и интим! А вообще, Боб мне ключи давал. От гаража.
— От гаража?
— Ну, знаете, муж иногда и не пустит, с гулянки-то! — откровенно призналась Катрин. — И что? И куда деваться? Дружки-то все женаты! Почти…
Так! Выпустив дым, Алтуфьев прошелся по кабинету. Значит, Ревкина имела доступ к ключам от гаража Бобрикова! Свободно могла подкинуть финку — кровь на ней, кстати, той же группы, что и убитого Галанина… Но в таком случае откуда у нее финка? Убийца дал? Выходит, убийца — кто-то из ее знакомых? Или убийца просто вытащил у нее ключи? Скорее, так. Стоп, стоп, Владимир Андреевич, остановись! Не спугни дичь. Осторожнее, нежнее…
— А муж у вас, похоже, ревнивый!
— Да ничуть! — Катрин аккуратно затушила окурок в пепельнице. — Просто не любит, когда я поздно прихожу. Да еще и выпивши. Вообще он хороший. Только вот близости у нас давно уже не было, извините за откровенность. А я ведь еще не старая! Товарищ следователь… а можно водички?
— Пожалуйста, пожалуйста, Катерина! Прошу.
Налив из графина, Алтуфьев галантно подал стакан.
— Спасибо.
Честно сказать, в этот момент женщина выглядела несчастной, весь ее гонор куда-то пропал.
Ну да, молодая женщина… И муж — хороший человек — не того… А ей хочется! Не все же могут терпеть и строить узкоколейки.
Да, ключи у Ревкиной кто-то близкий мог взять и без ее ведома сделать слепок… Видели же возле гаража Боба чужой желтый «Москвич»!
Осторожней, осторожней… Нежнее!
— Катя, а у кого-нибудь из ваших… гм… друзей есть машина?
— Да, у некоторых… — Катрин поставила стакан на стол. — Вот, хоть у Боба. Еще у Миши Панталыкина. У Коли Шурыгина, мастера с очистных и… наверное, все…
— Панталыкин?
— Стеклотару принимает. В ларьке, на Курчатова. У него такая ярко-желтая машина, кажется, «Москвич». А впрочем, я в них не очень-то разбираюсь. У Шурыгина — «Победа», кажется, или «Волга». Но без «оленя» уже.
— Понятно. — Владимир Андреевич снова прикурил потухшую сигаретку. — Катерина, а вы с этим Пантыкиным…
— Панталыкиным!
— С Панталыкиным… давно встречались?
— Да с неделю назад, может, и раньше… — задумчиво протянула женщина. — Он потом к родичам каким-то своим уехал. За Озерск куда-то.
— Куда-куда?
— Ну-у, в какую-то там деревню… Вообще, Панталыкин — он странный. Я его даже иногда боюсь.
Мокрая как мышь Колесникова бочком протиснулась в кабинет.
— Ой, Женя! — ахнула Марта. — Ты что же без зонтика-то?
— Забыла.
— Так мой возьми! Хотя дождь-то уже кончился. И все же… Мокрой тебе не нужно сидеть, простудишься… Ладно! Сейчас что-нибудь придумаем.
Подвинув телефон, Марта Яновна решительно сняла трубку и набрала три цифры — какой-то заводской номер:
— Евгений Николаевич? Нет? А кто? А-а… А я вообще-то в сборочный цех звоню! Куда-куда? В покраску? Ох, извините. Номером ошиблась.
Начальница снова набрала цифры:
— Евгений Николаевич? Ну наконец-то нашла… Это Марта из юротдела беспокоит… Узнали? Ага… У нас тут девушка насквозь промокла. В дождь попала. Вот бы комплект формы, на время… Есть? Вот спасибо… Сами занесете? Спасибо большущее! Будем ждать.
Положив трубку, Марта Яновна взялась за дела. За те самые папки из отдела реализации и снабжения.
— В Таллинский порт звонила — там никто ничего. В документах подписи неразборчиво. У нас тоже толком не пояснили, что именно отправляли, кому. Получается, часть комплектующих, очень немного, ввозили в Польшу через Таллин. И в Ленинград! Как говорят, «прямо — шесть, кругом — четыре»! Ближе путей не нашли? Остальные все — в Тольятти. По документам, по крайней мере, так. Надо все накладные поднять, по ассортименту проверить. Я займусь! А ты, Женя, поезжай-ка в Таллин! Если, конечно, не против.
— В Таллин? Ура! — Не сдержавшись, девушка подпрыгнула на стуле от радости.
Дверь распахнулась…
— Таллин — это здо́рово же! — Женечка заулыбалась. — С удовольствием прокачусь! И все, что надо, сделаю.
— В Таллин собрались? — В кабинет вошел плотненький дядечка в новенькой спецовке и со свертком в руках… Тот самый, что махал ребятам из желтого «Москвича», — Колесникова его сразу узнала.
— Я бы и сам в Таллин махнул на недельку! Старый Тоомас, ликер… Эх, красота! Повезло вам! — Дядечка с улыбкой подмигнул Женечке. Та тоже улыбнулась в ответ.
— А у меня, увы, отпуск ныне в октябре! Что поделать? Производственная необходимость.
— Так бархатный же сезон! — засмеялась Марта Яновна.
— Только не в Прибалтике! В октябре уж лучше в Сочи… Ну, где тут промокшая? — Дядечка снова посмотрел на Женьку. — Я так полагаю, вы?
Ох, какая же обаятельная оказалась у него улыбка! Улыбнулся — и словно бы лет на десять помолодел!
— Вот, переоденетесь. Не сомневайтесь, все чистое, выстиранное. Это длинное, для тренировок.
— Спаси-ибо!
— Спасибочки! — Марта Яновна тоже поблагодарила. — Вот, Евгения, знакомься: это наш любезный Евгений Николаевич! Зав сборочным цехом и по совместительству — тренер заводской волейбольной команды! Даже двух — женской и мужской.
— Волейбол? Здо́рово! Я тоже в университете играю!
— Так приходите к нам! — недолго думая, пригласил тренер. — Мы обычно в шестой школе тренируемся, на стадионе. — А еще лучше — в Озерске, на базе.
— Я сама из Озерска.
— Ну вот! Милости просим тогда. Ладно, переодевайтесь! А то разговорился тут…
— Ну, что вы, Евгений Николаевич!
…Форма оказалась чуть велика, но не критично — переодевшись, Женечка просто подвернула треники и рукава.
— Я тебе набросаю вопросы. — Марта Яновна начала инструктаж. — Также напишу, кого спросить, какие документы проверить. Если что непонятно — сразу звони. Да, теперь насчет билетов…
Поговорили. Все вопросы утрясли. Женечка немного обсохла…
— Евгения! — вдруг улыбнулась начальница. — А давай к нам в гости!
— В гости…
— А что? Сейчас муж заедет на мотоцикле. Нас и отвезет!
Просторная двухкомнатная квартира на проспекте Энгельса произвела на гостью очень хорошее впечатление. Здесь не было ни дорогих ковров, ни хрусталя, ни югославского секционного шкафа — «стенки». Скромный шифоньер с посудой, книжные полки. Вознесенский, фантастика, журналы «Новый мир» и «Юность». Сверху, на шифоньере, кроме красивой вазы из цветного стекла стояли радиоприемник «Спорт–304», шикарный, с четырьмя диапазонами волн, и портативный проигрыватель «Юбилейный», как видно, используемый лишь время от времени, в отличие от катушечного магнитофона «Орбита». Который как раз сейчас и играл:
А в жизни жарче грело солнышко,
Была студенее вода.
«Алё-алё-алё-Алёнушка!» —
В пути гудели провода.
— Хорошая музыка, — оценила Женечка. — Владимир Андреевич, а это вы фантастику собираете?
Алтуфьев развел руками:
— Грешен! С детства обожаю фантастику. Сначала Жюля Верна читал, Беляева… Потом Казанцев пошел, Мартынов… А сейчас вот Снегов очень нравится, Стругацкие… Читали у Снегова «Люди как боги»?
— Ну-у, я больше поэзию люблю, — несколько смутилась гостья. — Вознесенский, Рождественский… И Серебряный век! Северянина обожаю, Есенина. Маяковского, кстати, тоже! Как у него? «А вы ноктюрн сыграть смогли бы на флейте водосточных труб?» Или вот, у Есенина…
— Эй, книгочеи! — Хозяйка выглянула из кухни. В зеленых спортивных брюках и короткой футболочке, Марта Яновна выглядела сейчас совсем по-домашнему… и очень-очень юной! — Давайте-ка за стол.
Младший сынишка, Артур, спал у себя в кроватке, дочка Марты Яновны, десятилетняя Инга, обещала присмотреть за братом. Потому там же, в спальне, и расположилась, прихватив с собой альбом для рисования и пачку цветных карандашей.
— Буду рисовать Таллин! — обернувшись, пояснила девочка. — Я там жила.
Марта Яновна рассмеялась:
— Тогда и Нарву заодно нарисуй. Ты ж и там жила тоже.
— Да помню… Когда вы только начали с дядей Володей встречаться! Правда, я дядю Володю тогда совсем не помнила: слишком была маленькая.
— Зато сейчас — большая! — улыбнулся Владимир Андреевич.
— Конечно, большая! — Покосившись на кроватку со спящим малышом, девчушка тихонько рассмеялась. — Особенно по сравнению с Артурчиком!
Они сидели на кухне втроем. Владимир Андреевич, Марта и Женечка. Пили чай с испеченным хозяйкою тортом… болтали, смеялись…
Женя и не заметила, как пролетело время и уже пора было идти…
Бобрикова пришлось отпускать за недостатком улик. Да и сам Алтуфьев внутренне был убежден: к убийству тот не причастен. А вот к чему другому…
— Вот здесь распишитесь… — Владимир Андреевич пододвинул бумагу.
— Здесь, да? — От радости у Боба тряслись руки.
— Здесь, да… Кстати, не для протокола: вы с гражданкой Ревкиной Катериной знакомы?
— С Катрин, что ли? — Хмыкнув, Бобриков прокачал головой. — Ну, знаком, скрывать не стану. А что?
— Да так, — пожал плечами следователь. — Показалось, несчастная женщина.
— Ну да, с мужем у нее не очень… Зато с другими мужиками — отлично! — Глумливо хохотнув, Боб положил авторучку.
В глазах его притаилась бурная радость, вот-вот готовая выплеснуться наружу. Радость эту Боб едва сдерживал — не время пока проявлять! — зато развязался язык.
Ну, это ладно, это пустое. Чего бы не поболтать без протокола-то? То, что прокуратура заинтересовалась Ревкиной, его ничуть не удивило: та еще была дамочка!
— Катюха-то — та еще проститутка. Ой, извините! Я с ней первый познакомился, в кабаке, года полтора назад, что ли… Так она, зараза, потом со всеми моими приятелями переспала! Главное, Женька, приятель мой, как-то похвастал: такую, мол, шикарную шмару приведу… Привел! А ей — ехало-болело. «Привет, — говорит, — Боб, как делишки?» Видали? А вы говорите — несчастная.
— Да уж, тут как посмотреть, — согласился Альтуфьев. — А Женька — это кто конкретно?
— Да Злочников Евгений, с Металлического. Я, кажется, про него говорил уже…
Говорил… А вот Ревкина почему-то умолчала! О Панталыкине рассказала, еще о ком-то… А о Злочникове — нет! Забыла? Или какие-то особые отношения?
— Правду сказать, Женька ей больше всех нравился, — между тем продолжал Бобриков. — Сама как-то призналась. Даже хотела его с женой перессорить… Да вовремя остановилась, дура! Доперла: в качестве супруги-то кому она нужна? А Женька ей кольцо золотое подарил — с изумрудом! Ну и я баловал… Чего не жить? Так что, товарищ следователь, мне можно уже уходить?
— Ну, если хотите, можете подождать адвоката.
— Нет уж! Я лучше домой. А с адвокатом… Может, он уже и не нужен. Прощайте, товарищ следователь! Рад! Очень рад, что вы во всем справедливо разобрались.
— Что ж, до свидания!
Алтуфьев спрятал усмешку: все материалы на Бобрикова он передал в ОБХСС. Тому будет чем заняться…
— Отпустил? — Не прошло и пары минут, как в кабинет заглянул Щербакин, и. о. прокурора. — Вот и молодец, вот и правильно! А то ведь такие люди звонят, интересуются! Даже сам шеф — и тот… Несмотря на то, что в отпуске. Прямо из Гагров и позвонил… или из Гагр. Как правильно-то?
— Да не знаю. — Владимир Андреевич вытащил свой любимый «Памир».
— О! «Нищий в горах», — хмыкнув, достал портсигар и Щербакин. — И я с тобой покурю, за компанию. Подозреваемый по делу, я так понимаю, теперь тот, чесночник? Ну, судя по твоему докладу, — так?
— Да, пожалуй, так. — Выпустив дым, Алтуфьев посмотрел на часы. Скоро надо ехать за Мартой… Потом забрать детей — и махнуть за город, на речку! Распогодилось… А с утра такой был ливень!
— Так не нашли его еще? — не отставал Щербакин. — Этого, как его… Курочкина.
— Курицына.
— Ну Курицына, какая разница? Ты, Владимир Андреевич, отдельное поручение операм местным направь! Чтоб все деревни перешерстили.
— Направил уже. И операм, и участковым… Думаю, скоро найдут.
— Ох, Владимир Андреевич! Скорей бы! Затянем дело — меня потом шеф с потрохами съест! Так что — любая помощь.
— А вот это, Владислав Алексеевич, очень бы хорошо! — обрадовался Алтуфьев. — Ты ведь в местном РОВД, считай, свой… Так попинал бы, чтоб пошустрее работали!
— Так подгоню! А что надо-то?
— За человечком одним последить. Зовут Панталыкин Михаил. Приемщиком стеклотары трудится.
— Да кого там черти-то принесли? Вот ведь! Не дают отдохнуть честным гражданам!
Обдавая округу ядреным запахом недельного перегара, на крыльце барака показался мужик лет сорока. Тощий, небритый, в сандалиях на босу ногу, в синих отвисших трениках и рваной майке. Длинные, покрытые тюремными наколками руки, короткая — в скобку — стрижка, мосластое лицо, оттопыренные уши. В правой руке между пальцев — дымящаяся «беломорина».
Красаве́ц! Подучетный элемент, ранее неоднократно судимый гражданин Гольцов, собственной персоной. Кличка — Голец.
— Здорово, Трофим, — подойдя, поздоровался участковый. — Как живешь-можешь? Мы это… пройдем?
Дорожкин заглянул к «элементу» не один, а на пару с опером, Мезенцевым Максом.
— И вам не хворать, граждане начальнички! — Гольцов испуганно прищурил свои и без того узкие глаза, на тонких губах промелькнула на миг презрительно-вызывающая ухмылка. — Ну, хотите — дак проходьте, перечить не стану! Только у меня это… не прибрано.
— Ничего, мы привычные, — поднимаясь по скрипучим ступенькам, пошутил Макс.
Не прибрано — это было еще мягко сказано! В комнате — она же и кухня — на застланном старыми газетами столе, стоявшем между двух накрытых каким-то тряпьем коек, валялись хлебные огрызки, кости, остатки мелких сушеных рыбок — сущиков, яичная скорлупа, шелуха от лука и полтарелки белого — овсяного, на крахмале — холодца, видно принесенного каким-то доброхотом. Еще имелись стаканы и недопитая бутылка из-под сухого вина. Над всем этим натюрмортом тучей вились большие зеленые мухи.
Кроме стола и коек из мебели были только пара табуреток, самодельная деревенская скамейка и старая тумбочка-буфет. Работал стоявший на тумбочке старенький переносной приемник «Гауя» с похожим на циферблат окошком настройки. Шла передача «В рабочий полдень»…
— Дорогие работницы молочной фермы совхоза «Красный октябрь», для вас поет Муслим Магомаев! Принимайте музыкальный подарок!
У тебя глаза, как звезды,
И светлы и чисты…
К старым обоям были прикноплены вырезанные из журнала «Советский экран» красотки-актрисы, некоторые даже в купальниках. В дальнем углу виднелся ящик с аккуратно составленными пустыми бутылками, как видно, предназначенными на сдачу.
Два «мерзавчика» по 0,25 «Московской особой», ну и крепленое вино в бутылках по 0,7 и по 0,5 литра: «Золотая осень», «Осенний сад», «Плодово-ягодное»…
— О, «Анапа»! — Наклонившись, Дорожкин вытащил бутылку с желтой этикеткой. — Однако, два тридцать! Кучеряво живешь!
— Дак ведь работаю, гражданин начальник! — горделиво отозвался Гольцов. — В лесхозе, на «елочках».
— В лесхозе? — Участковый хмыкнул и прикрутил громкость у приемника. — А нынче что дома сидишь? Выгнали?
— Хэ! Кто ж меня выгонит? Я это… приболел.
— Вижу, как приболел. С кем вчера пили?
— Так это… как всегда, — приосанился выпивоха. — Сомыч заходил, потом Венька Карташов заглянул, ненадолго. Еще Ванька Фурыгин, тракторист: его жена выгнала. Так он тут и заночевал… Вот, недавно только ушел.
— Ясно, все те же лица… Еще Тюлю указать забыл. Курицына…
— Тюля-то? — Голец пригладил лысину. — Так его уж дня три не видать. А приехал он еще в ту субботу или в пятницу. И все у меня. Кажный вечер. Зуб у него заболел — чеснок жрал. Потом вроде отпустило. Так он и уехал. Ну, или на рыбалку он вроде собирался. А сегодня уж и на работе, поди. Ударник труда!
— То есть ты его, получается, с выходных не видел? — уточнил Мезенцев.
Гольцов развел руками:
— Выходит — так. А что, натворил чего?
— Так… ищем…
— Но-о… Он, вообще, спокойный, Тюля-то. Одно слово — Тюлень!
Выйдя на улицу, милиционеры направились к оставленному неподалеку мотоциклу.
— Если и впрямь на рыбалке, то можно даже и не искать. — Дорожкин дернул ногою кикстартер. — Озер здесь прорва.
— Так, может, у себя? Ну, в бабкиной избе, — предположил Максим. — Пришел — отсыпается, рыбу на заборе вялит. Давай-ка заглянем!
— Да-вай!
Зарокотал мотор…
…Оставив служебный «Урал» чуть поодаль, до конца деревни коллеги прошлись пешком.
— Оп-па! — походя к покосившемуся забору, насторожился Дорожкин. — А калитка-то…
— Да вроде закрыта… — Мезенцев присмотрелся. — Хотя… Ага! Петелька-то не накинута! А на двери, однако, замок.
— Тсс! — Прислушиваясь, участковый приложил палец к губам. — Слышишь? Вроде как голоса! Вон, за кустами…
— Там сарай какой-то. С окном!
— Летняя кухня или веранда. Глянем осторожно!
— Ага.
Макс вдруг вспомнил свой собственный сарай — место своего подросткового обитания. Койка, старый верстак, радиодетали. Фотоувеличитель с ванночками и красным фонарем, бачок для проявки пленок. Все до сих пор там. Вся жизнь там прошла, все детство. К слову, в школе и в местном клубе без Макса не обходился практически ни один вечер танцев. Там ведь надо было что-то паять, чинить, звук выставить. Так просто ничего не работало!
Ну, это дома… А здесь…
Что бы сие ни было — кухня или веранда, а строение уже изрядно-таки покосилось и требовало основательного ремонта. Вокруг густо разрослись черная смородина и малина. Максим сорвал ягодку… и замер! Сквозь приоткрытую дверь донеслись голоса.
Рука опера сама собой потянулась к наплечной кобуре, к пистолету…
— Тихо, — прошептал сзади Дорожкин. — Сначала прикинем.
Оба затаились, прислушались. Голосов оказалось три. Два тонких, девичьих, и ломкий юношеский басок. Тюля? Подругу привел? Ну-у, откуда у такого тюфяка подруга? Хотя…
— Ну, Ален, ходи! Да что ты крестей кладешь? Ход же по червям!
— Да почему по червям-то?
— Потому что игра такая!
— Дурацкая игра. Верно, Ира?
— Ага!
— Сами вы… — обиженно протянул юноша. — Не буду вас учить больше.
— Ой, напугал! Подумаешь, в «козла» не умеем! Зато нам в «дурака» всегда везет! Помнишь, как в прошлый раз проигрался?
Дорожкин махнул рукой:
— Пошли!
— Здравствуйте, товарищи пионеры! — войдя, громко поздоровался участковый. — Что на чужом участке делаем?
В углу, на старом матрасе, сидели парень и девушка с игральными картами в руках.
— Мы просто играем! — увидев милиционеров, ошарашено промолвил парень.
— Да-да! — подтвердила девчонка. — Мы ничего плохого не делали. Просто в карты играли. Зашли от жары в тень… И ни одной вещи не взяли.
— А тут и вещи имеются?
— Так. Один хлам.
Нового хозяина избы «пионеры» не то что не знали, но и в глаза не видели. Парнишка так и высказался:
— Мы как мимо проходим — все время замок. Вот и подумали: ничье, заброшенное.
Что ж, с юных картежников взятки были гладки.
— На реку лучше б пошли, — посоветовал участковый.
— А и правда! — девчонка, красивая златовласка в коротенькой юбочке, взяла парня за руку. — Идем, Артемка.
— Погодьте-ка. — Максим быстро повернулся к коллеге. — Алтуфьев еще про желтого «Москвича» просил поспрошать. Так, ненавязчиво… Ребята! Может, знаете. На желтом «Москвиче» тут к кому-то приезжают?
— На желтом? Так в Биричево же! — с ходу припомнил Артем. — К Тюлевым как-то приезжали. Родственник какой-то из города. У меня баба Лиза на беседу к ним ходит и телевизор посмотреть. Так говорит, тот еще черт!
— Та-ак… — Макс вытащил из кармана огрызок карандаша и блокнотик. — Тюлевы, говорите?
— Да.
— А они разве не Тюлины? — Девчонка задумалась. — А желтую машину я еще одну видела. У парома, за старой фермой стояла.
— Еще одну? — насторожился Макс. — А не ту же самую?
— Нет! — Алена упрямо набычилась. — Именно что другую. Тот, из Биричево, в Лерничи в магазин приезжал. Я машину видела. Там руль простой! А тот, что за старой фермой… Я там землянику брала. Знаете, какая вкусная! И много.
— Так что с машиной-то?
— Машины похожи. Обе желтые, с круглыми фарами. Но у той, что у фермы, руль другой. Я еще внимание обратила. Красивый такой! Сине-желтый, плетеный.
— Так-так, сине-желтая оплетка, значит! — уточнил Дорожкин. — А у биричевского, значит, руль простой, безо всякой оплетки?
— Простой. Голый! А номер я не запомнила — оно мне надо?
Отпустив ребят, милиционеры задумались. Пригодится ли им эта лишняя информация? Мезенцев заявил, что да:
— Алтуфьев просил про желтый «Москвич» узнать? Просил! Вот мы и узнали. Два «Москвича», не один.
— Ну, положим, установили-то мы только один, — хмыкнул Дорожкин. — И то еще в Биричево надо заехать. К этим Тюлевым-Тюлиным. Что же касаемо того, что видела эта Алена… То, кроме оплетки руля, — ничего! Номера не знаем, марка и та предположительно. Толку пока — ноль.
— Но цвет-то приметный! Может, в Озерске продавцов с площади поспрошать? Из хлебного, универмага, продуктового… Неужели водила по пути никуда не зашел? — Максим азартно тряхнул головой.
— Поспрошаем. — Участковый прищурился. — Макс! А ты что так пристально на замок смотришь? Предлагаешь, пока хозяина нет…
— Игорь! А откуда ты знаешь, что его там нет? — вдруг улыбнулся Мезенцев. — Знаешь, как-то в детстве… Бывало, попадется в библиотеке интересная книжка, «Мушкетеры», например, или Жюль Верн. И так хочется сразу же прочитать! А друзья на улицу зовут, на озеро. Не пойдешь — обида! Так я что делал: замок на дверь повешу, а сам в дом через окно заберусь. И читай себе на здоровье! Никто не помешает. Так и Тюля мог так же. Взял жбан, рыбки подвялил… Дрыхнет теперь! Если коньки не отбросил.
— Отбросил — запах был бы!
— Все равно не худо бы глянуть.
— Но! Сначала все-таки постучим.
…В избу забрались через окошко. Плевое дело оказалось открыть…
Изба как изба. Правда, перекосилась уже, просела. Ну а так — все как везде. Большая русская печь, стол с лавками, залавок с самодельным буфетом. В большой, единственной, комнате — круглая печка-голландка, иконостас в красном углу, кровать с никелированными шариками, комод. Ящики комода выдвинуты, вокруг разбросано тряпье.
— Видать, Тюля-то денежки искал, — негромко протянул Максим. — Бабусину заначку. Интересно: нашел? И — была ли?
— Обычно за иконами прячут. — Дорожкин подошел к иконостасу. Да одна только иконка и была, бумажная, наклеенная на доску и — такое впечатление — вырезанная из какого-то журнала.
— Да в церкви такие продают. Недорого.
Сунув руку за икону, участковый вытащил коробку из-под обуви. Обернулся:
— Ну, вот вам и сейф! Сейчас посмотрим, что там… Ого! Макс, ты только глянь!
В коробке оказались деньги в сумме шестьдесят рублей двадцать пять копеек, талоны на бензин с печатью бухгалтерии Металлического завода, портсигар белого металла с чеканкой в виде московского Кремля и зажигалка.
— Ну что, покурим?
Дорожкин щелкнул кремнем. Дернулся язычок пламени и тут же послышалась мелодия:
Пусть всегда буду я-а-а…
— Вот это мы удачно заглянули! Чуешь, Макс? Убитого Галанина вещички!
— Значит, все ж таки убийца — Тюля?
— Выходит, так! Он же за разбой сидел и за драку.
— Но зачем ему?
— А черт его знает! Поймаем — спросим.
— Спросим, — глядя на коробку, задумчиво кивнул Максим. — Как вот только все это оформлять будем?
— Так задним числом! Постановление на обыск и выемку — у Алтуфьева. Тут возьмем понятых…
— А вещи пока кто-то потырит! Тот же Тюля. Вернется и…
— …тут мы его и возьмем! — Дорожкин азартно потер руки.
— Предлагаешь засаду устроить?
— Ну, хотя бы на день-другой. Только надо в сельсовет съездить — позвонить начальству.
Девчонки, подружки-восьмиклассницы Леночка и Таня, готовили окрошку. Нарезали в большущую миску зеленый, с огорода, лучок, потолкли толкушкой, добавили огурцов (покупных, свои еще не выросли), вареной картошечки, яиц…
— Колбаса где-то у бабушки была. — Леночка решительно тряхнула головой и задумалась. — М-м-м, наверное, в погребе, на ледке…
В деревнях в ту пору жили небогато, холодильников практически ни у кого и не было. Потому вот — погреб, ледник.
— Да, колбаски бы не худо! — вымыв ножик под рукомойником, вздохнула Таня. — Докторской! Или любительской — тоже ничего.
Лена скривилась:
— А я не люблю с жиром.
— А если пожарить? Да что там, я бы прямо так кусочек и съела!
— Нет, нельзя! Кусок там совсем небольшой. Ну, я пошла… Квасу заодно захвачу — квас свой, вкусный! Баба Нюша недавно наладила.
— Давай!
— Ты пока пластинку поставь какую-нибудь. А то в тишине сидим, как декабристы!
— Хорошо. А розетка где?
— Да вон, под резинкой.
В дальних деревнях почему-то сильно боялись шаровых молний и вообще — гроз, всерьез считая, что шаровая молния может влететь в избу из розетки. Видать, и вправду бывали случаи. Поэтому все розетки в сельских домах обязательно закрывались резиновыми фартучками, вырезанными из старого сапожного голенища, такими же, какие шли и на «хлопалки» — бить мух.
Радиола «Рекорд», похожая на большой деревянный ящик, стояла на тумбочке, в простенке меж окнами. Пластинки лежали в тумбочке. И старые, бабушкины, тяжелые, на семьдесят восемь оборотов, которые давно уже никто не слушал, и новые — те, что Леночка привезла с собой из дома. Большие везти было неудобно, привезла маленькие: и виниловые, и гибкие, и многие даже без конвертов.
Сунув вилку в розетку, Таня, дожидаясь, пока «глазок» радиолы станет насыщенного изумрудно-зеленого цвета, принялась выбирать…
— Жан Татлян[19]… Ансамбль «Дружба»… Джорже Марьянович — «Рыжая девушка»! А ну-ка…
Зазвучал бодрый ритм ча-ча-ча. Проникновенный голос популярного югославского певца запел о рыжей девчонке…
Тут вернулась и Леночка, с квасом и колбасой. Так, пританцовывая, колбаску и резали… Потом яйца — хорошие, с оранжевыми желтками, от своих кур!
Песенка кончилась, поставили Татляна — «Фонари».
Осталось налить квас да заправить сметаной, точнее сказать — домашними сливками.
Открыв большую бутыль из-под какого-то импортного вина, Таня закашлялась:
— Лена! А это точно квас, а не брага?
— Да квас! Дядя Коля вчера приезжал — пробовал. Говорит — ух! Ну, хочешь, тоже выпьем по стаканчику на пробу.
Выпили.
— Ну да, квас, — покивала Татьяна. — Ой, а мне что-то захорошело!
— И мне!
— Слышь, Лентя… Давай еще что-нибудь веселое поставим!
Ну да, пора уже было — очередная пластинка закончилась.
С улицы сквозь распахнутые, затянутые марлею окна донесся треск мотора, и вскоре мимо избы, мимо подружек пронесся на своем модном мопеде красавчик Мишка Лестяков, давняя мечта девчонок. Прокатил не один — на багажнике сидела тощая девчонка в закатанных спортивных штанах и футболке, с импортным пакетом в руке.
— Нет, ты видела? — Подружки возбужденно переглянулись.
— Это что, Лерка, что ли?
— С Мишкой!
— Тихой сапой!
— Вот же змея!
— Та-ак… — Леночка задумалась. — Интересно, куда они?
— На речку, наверное. А мы-то на Галку думали! Ишь, пакет-то — цветной! Полиэтиленовый. Верно, ГДР! А вот бы их проучить!
— Точно! — обрадовалась Татьяна. — Сахару в бак насыплем, в другой раз будет знать!
Леночка поморщилась:
— Нет, сахар не надо. Лучше за ними проследим. И пакет этот спрячем! Пущай поищут.
— Ага!
Позабыв про окрошку, подружки выскочили из дому и понеслись к речке.
Неверную парочку они обнаружили там, где и ожидали, — на дальнем пригорке, за ивняком и смородиной. Лежал в траве красно-белый мопед, рядом, вытянув ноги, сидели Мишка с Леркой. Болтали, смеялись и ели привезенные в пакете яблоки.
Таня закусила губу:
— Яблоки жрут! Может, Лерку эту побить? Чтоб знала!
— Нет. Все как договорились. Ждем!
Если друг оказался вдруг…
И не друг, и не враг, а так…
Из Мишкиного магнитофона «Весна» доносился хрипловатый голос Высоцкого…
Если сразу не разберешь,
Плох он или хороо-о-о-о-оу-у-у…
— Пленку зажевал! — обрадованно прошептала Татьяна.
Леночка дернула шеей:
— Нет! Батарейки кончились.
Вытащив из «Весны» круглые желтые батарейки, Мишка принялся стучать ими друг о друга. Среди подростков существовало поверье, будто от такого вот стука батарейки вновь заработают.
— Да ладно. Пошли лучше искупаемся. Вон, там и ребята!
— Ага.
Бегом спустившись вниз, бросились в воду…
— Ай! Холодрын!
— Нет! Хорошо! Ух… А давай наперегонки?
— Поплыли!
Подружки долго не ждали, а сразу же решили: пора! Прячась за кустиками, подобрались поближе, высыпали из пакета яблоки, переглянулись.
— Давай его в крапиву закинем!
— Давай!
Выбросив пакет, девчонки вернулись обратно за кустики — больно уж хотелось понаблюдать, что будет дальше!
Что ж, своего дождались!
— Ой, а пакет где? — выбравшись, растерянно спросила Лерочка. — Я же помню, я тут оставляла.
— Украл кто-то! Эй, сволочи! — Оглядываясь вокруг, Мишка погрозил кулаком. — Лучше добром отдайте! Поймаю — мало не покажется!
Лера вдруг дернулась:
— Ай! Слепень! Да они тут нас сейчас заедят!
— А ты руками-то не маши! Поехали в деревню. — Лестяков недобро прищурился. — Знаю, у кого про пакет твой спросить. Вешкину вчера прокатиться не дал! А он, гад, затаил зло… Ла-адно! Поехали!
— Как — поехали? — возмутилась Валерия. — А вдруг он тут где-то? Ветром — да в воду? Вон, ветер-то какой…
Мишка презрительно хмыкнул:
— Ну да, ветром… Хорошо, хоть мопед не угнали! И магнитофон не уволокли. А пакет — пофиг!
— Это тебе пофиг, а мне не пофиг! — Лерочка уже чуть не плакала. — Пакет-то импортный! Я с ним в школу хотела пойти. Поверх сетчатой сумки… Все ж я по бережку гляну, поищу.
— Ну и ищи! А я поехал. Вешкину морду бить!
Сказал, подхватил «Весну», завел мопед и уехал… Только его и видели!
«Вот так кавалер! Так ей и надо!» — злорадствовали за кустами подружки.
— Ну и черт с тобой!
Утерев слезы, Лерочка спустилась к реке и медленно пошла по бережку, по узенькой рыбацкой тропке. Зашла за мысок, скрылась в зарослях камыша и рогоза… И вдруг послышался крик! Истошный!
Подружки выскочили на берег:
— Чего это она разоралась-то?
— Ногу поранила или еще что.
— Пойдем-ка, поможем!
— Да, бежим! Мало ли…
— Лерка! Эгей! Лерка-а-а!
— Мы зде-есь!
Валерия стояла на мысу и тряслась, губы ее дрожали…
— Ты как? — первой подбежала Татьяна.
Леночка взяла девчонку за плечи:
— Да что случилось-то?
— Там… — дернувшись, Лера указала рукой. — Там, в камышах… он… Лежит!
— Лежит, говоришь… — Таня сделала пару шагов и резко остановилась. — Ну, Лерка… Везет тебе на трупы!
В зарослях камыша, прямо в воде, виднелось лежащее лицом вниз чье-то грузное тело в линялой майке и старых рабочих брюках.