Конец июня 1970 года.
Лерничи — Озерск — Тянск
— Матвей Африканыч! Ты мне тут сними панорамкой. — Осмотрев труп, старший следователь прокуратуры Алтуфьев выпрямился и указал криминалисту, что и как снять. Владимир Андреевич всегда выглядел как с картинки журнала мод. Однако модный свой наряд, в отличие от многих пижонов, испачкать не боялся.
Вот и сейчас, отдав распоряжения, снова нагнулся к трупу, едва на коленки не встал — в польских-то джинсах! Ну, те-то — неубиваемые, чем чаще стираешь, тем лучше смотрятся, а вот кремовый летний пиджак… Полы-то испачкались, да. То ли в грязи, то ли в крови. Впрочем, Владимир Андреевич внимания на подобные мелочи не обращал, главным для него всегда было дело.
Старшему следователю прокуратуры советнику юстиции Владимиру Андреевичу Алтуфьеву было чуток за сорок, и со стороны казалось, что в жизни он добился всего. Ну, почти всего. Солидная должность, красавица жена — Марта. Приемная дочь Инга — отличница! — еще и резвый малыш Артур, сынишка.
Высокий, худощавый, спортивный, с красивым лицом и аккуратной стрижкой, Алтуфьев производил впечатление на женщин, однако этим своим свойством не пользовался… исключая разве что ранние времена: не побоявшись грозного начальства, развелся и женился на Марте Кюйд, бывшей своей коллеге из Нарвы.
Из-за связи с Мартой Владимир Андреевич вынужден был переехать из Нарвы в провинциальный Тянск, так сказать, сменить одну провинцию на другую — эстонскую на русскую. А ведь могли и вообще из системы выгнать: хрущевские были времена, волюнтаризм, одним словом!
Но обошлось. Лишь в специальном звании понизили да «заморозили» кандидатский стаж в партию, без чего вполне можно было обойтись. Алтуфьев к тому времени уже развелся, да и Марта была свободной, с оставшейся от распавшегося брака маленькой Ингой. После вынужденного ухода Владимира Марта перевелась в Таллин — помог дядюшка — и какое-то время жила там, работая следователем в обычном отделении МООП.
И все же Владимир и Марта встречались, ездили другу к другу в гости, пока наконец не сошлись официально, выбив козырь из рук недоброжелателей и завистников.
Нынче же… Служебная квартира в центре города, на проспекте Энгельса, и — услада души! — ярко-вишневая красавица «Ява» с космического вида коляской — предмет зависти всех окрестных мальчишек! К мотоциклам Владимир Андреевич был неравнодушен с детства… А с «Явой» — да разве ж сравнится что? Даже «Волга» или новенький четыреста двенадцатый «Москвич»!
— Андрей Варфоломеич? Что-то уже сказать можешь? — Алтуфьев покосился на судебно-медицинского эксперта, тоже осматривающего тело.
— Я рубашечку расстегну?
— Да пожалуйста! — Рассмеявшись, следователь не удержался, съязвил: — Что, Андрей Варфоломеич, жарко?
— Да не свою, — отмахнулся эксперт. — Трупа!
— Так хоть всего раздевай… — Поднявшись наконец, Алтуфьев отряхнул джинсы от налипшей на них травы и сосновых иголок. — Ну, так что?
— Скажу, что его зарезали, — невозмутимо ответствовал судебно-медицинский эксперт. Тоже та еще язва, ничуть не хуже Алтуфьева.
— О! А мы-то думали — застрелили из лука!
Любил Владимир Андреевич пошутить, разрядить обстановку. И не сказать, что б такой уж был циник. Просто профессия такая, особый отпечаток на характер накладывающая.
— Я, между прочим, серьезно, — несколько обиделся Варфоломеич. — Зарезали. Судя по всему, финкой. И очень даже хорошо!
Следователь удивленно моргнул:
— В смысле?
— В смысле, что били, чтоб убить, — невозмутимо пояснил эксперт. — Знали и куда ударить, и как…
— То есть отнюдь не на почве внезапно возникших неприязненных?
— Ну это, Владимир Андреевич, тебе виднее. Ты ж у нас следователь!
Хмыкнув, Андрей Варфоломеевич продолжил свою работу. Алтуфьев отошел от трупа и принялся теребить Теркина, техника-криминалиста из местного ОВД, как с недавних пор именовалось отделение охраны общественного порядка.
Времена нынче были спокойные, год — юбилейный, трупы под ногами не валялись. Каждое убийство — ЧП! А раз ЧП, так всех на ноги и поднимали, невзирая на ранги и звания. И что с того, что выходной? Суббота, вернее, воскресенье уже… Владимир Андреевич и дату уже в протоколе осмотра поставил — 28 июня 1970 г., 3 часа 45 минут. Однако утро уже! Светло. Давно уже светло — ночи-то белые.
Первым на труп выехал наряд ППСМ с участковым, прихватив судебно-медицинского эксперта. Чтоб, если что, по горячим следам и тому подобное. Ну и охрану места происшествия обеспечить.
Обеспечили, осмотрели… Сообщили, что труп криминальный. Ну а дальше все завертелось быстро!
Дежурный следователь прокуратуры Алтуфьев прибыл в Озерск уже через полтора часа. Приехал на черной служебной «Волге», которую сам же и вел. Отыскать штатного водителя на выходных не представилось возможным. Шофер-то был новый, молодой, только что после армии. Дома не ночевал, а где шатался — бог весть… Да и ладно! Сами не баре, посидим за баранкой!
Взяв на борт в Озерске начальника с опером, Владимир Андреевич помчал себе дальше, благо компания подобралась подходящая: все трое знали друг друга уже не первый год и давно работали вместе…
— Африканыч! Как насчет следов?
— Уныло насчет следов, Владимир Андреевич. Тут уж полклуба прошлось!
— Я-асно… Однако кто ж ты такой, дорогой товарищ? В карманах ни черта, а это неправильно. Значит, обыскали, забрали что было… А что могло быть?
— Паспорт! — щелкая стареньким «ФЭДом», предположил Теркин.
То ли с похмелья был, то ли издевался… Скорее первое. Матвей Африканыч, несмотря на субтильный внешний вид и староверское происхождение, употребить очень даже мог… и не отказывался. Но дело свое туго знал, а потому — прощали.
— Паспорт… — Повторив, следователь задумчиво хмыкнул.
Вообще-то он сейчас не столько с Теркиным разговаривал, сколько с самим собой. Приводил, так сказать, мысли в порядок.
Ну а с кем еще было говорить? Ревякин с опером Мезенцевым усвистали в деревню, где уже давно ошивался и участковый. Скоро с докладом должны были собраться в клубе.
— Мы, Матвей Африканыч, не в какой-нибудь тебе Америке живем, — почесав затылок, наставительно бросил Алтуфьев. — А советский человек паспорт при себе таскать не обязан! Как и справку о судимости. А что тогда?
— Пропуск, может быть, права… То, что постоянно нужно.
— Вот! — Владимир Андреевич поднял вверх указательный палец. — Вот именно. Ну, допустим, документов нет. Ну, бумажник — понятно… А ключи?
— Может, выронил где. Или дома оставил, — пожал плечами криминалист, убирая фотоаппарат в чемоданчик. — У тех, к кому в гости приехал. Дорожкин уж, поди, установил, к кому.
— Теперь бы еще самого Дорожкина дождаться. — Следователь зябко поежился и зевнул. — Вот интересно: с кем можно разговаривать в четыре часа утра? С рыбаками разве что… На первой зорьке.
— Нет, рыбаки сейчас ни с кем говорить не будут. — Закуривая, Африканыч негромко хохотнул. — Они рыбу ловят. А вообще в такое время народу в деревне полно! Тем более в выходной-то день да после танцев. Молодежь! Парни, девчонки, гитара!
— Гитара — это да. — Алтуфьев вытащил любимый «Памир», размял сигарету, хлопнул себя по карманам.
Криминалист чиркнул спичкой.
— Ну, раз уж в карманах ни черта нет… Что по одежке скажем?
— Городской, видно сразу! И это… стиляга, пижон. Эвон, патлы-то…
— Патлы — да. Джон Леннон обзавидуется. И одет модно, — выпустив дым, продолжил рассуждения Алтуфьев. — Я так думаю, не из простых работяг. Скорей итээровец, снабженец… Ладно, что гадать? Где у нас наряд? Пусть грузит тело. Ну а я в клуб. В светоч культуры! Эх, где мои семнадцать лет?
В клубе уже дожидался Ревякин в компании красивой девицы. Как пояснил Игнат, заведующей местным клубом.
— Дюкина Анна… Анна Ивановна, — немножко робея, представилась девушка.
— Очень приятно! — входя в зал, улыбнулся следователь. — Где тут нам лучше… А, понял… Ну что ж, Анна Ивановна, рассказывайте! Погибшего-то вы, я так полагаю, видели.
— Дак… что и рассказывать-то?
— А все, что помните. Даже, может, и мелочь какую припомните… Он, кстати, у кого гостил?
— У Воронцовых. Племянник ихний. На краю деревни дом.
Владимир Андреевич вдумчиво и не перебивая допросил и Анну Ивановну, и ее мужа Степу, и две парочки, приведенные Мезенцевым, и двух девочек — те заглянули в клуб сами. В пять утра. Любопытные, однако! В их бы возрасте в такое время седьмые сны видеть, а не по деревне шастать!
Кое-что Алтуфьев все же уточнял:
— А что значит «выкобенивался»? Как-как танцевал? Ах, можете показать! Ну, давайте… Ага, понятно… Что, думаете, могли и отоварить? Вполне? Чтоб не выпендривался… Ну что же, спасибо. Распишитесь вот здесь…
Чтоб не выпендривался! Ну да, ну да — городской пижон на сельских танцах…
— Интересно, а что же его сразу-то не отоварили? Не успели?
— Не-ет! — В клубе еще оставалась Анна Ивановна. — Он же Воронцовых племянник! А дядю Лешу Воронцова у нас знаете как уважают!
Уважают, ага…
— Прям-таки все и знали?
— Ну, не все.
А кто не знал, тот и мог… Хотя если вспомнить слова судмедэксперта и обчищенные карманы…
— Ясненько, спасибо.
Теперь с Воронцовыми переговорить… Кстати, и в протоколе опознания они должны расписаться.
Воронцовых привел участковый Дорожкин. Дядя Леша — пожилой мужчина с орденскими планками на пиджаке — тяжко вздыхал, а его супруга всплакнула…
— Ну, ты это… ты это брось, Нюра, — неумело утешал Воронцов. — Говорил я стиляге этому: «Не воображай!» Вот и поплатился. А нас-то он особо и не жаловал…
— Не жаловал, так все ж не чужой. Он моей покойной двоюродной сестрицы сын, товарищ следователь! Галанин Валерий Иванович.
— Двоюродный, значит, племянник… А кем работал, где?
— Дак на заводе, в Тянске. На Металлическом… А кем…
— Деньги он там считал, — хмуро подсказал дядя Леша. — Счетовод! Не наш, не рабочая косточка.
— Дядя Леша! — Алтуфьев склонил голову набок. — А какие-то личные вещи у вашего племянника были? Ну, там, портмоне, сигареты, может быть, портсигар.
— Портсигар был! — вспомнил Воронцов. — Красивый, серебряный. С Кремлем! Сигареты… не помню какие. Я-то «Беломор» курю. А! Еще зажигалка была. Модная, с музыкой! Щелкаешь — и музыка играет, модная: «Пусть всегда будет солнце…», кажись…
…Заполнив протоколы, Владимир Андреевич глянул в окно, на блиставшее над соснами солнце, и повернулся к Ревякину:
— Спасибо, Игнат Степаныч. И тебе, и твоим. Всех нашли, привели. Потому и управились быстро. Жаль, подозреваемых пока нету.
— Да как же нету-то? — недоуменно воскликнул Дорожкин. — Вон девчонки-то. Все еще на крыльце ждут…
Алтуфьев насторожился…
— И что, они что-то… Так зови ж! Коли, говоришь, ждут. И ту еще надо допросить, что труп первой увидела.
— Та сейчас дома, спит. А этих — зову.
Выходя, участковый распахнул двери настежь… Две девушки в коротких платьицах деловито подметали крыльцо.
— Вы что это? — удивился Дорожкин.
— Тетя Аня заставила. За то, что семечек наплевали…
— Ладно, давайте, красавицы, заходите по одной.
— Так мы ж уже…
— Сказал же! Расскажете товарищу старшему следователю то, что мне рассказали.
В ожидании танцев восьмиклассницы Леночка Рюкина и Танечка Бортовая не торопясь прогуливались по деревне. Обе жили в Озерске, обе приехали в Лерничи дневным автобусом: Леночка — к бабушке, а Танечка — к тетке. Две записные подружки, Леночка — брюнетка, а Танечка — темно-русая. Леночка коллекционировала открытки с арт… Однако к делу это не относится, а относится другое: обеим нравился один и тот же парень — Мишка Лестяков, пэтэушник и будущий тракторист, обладатель шикарных кудрей и смазливой внешности а-ля солдат Иван Бровкин… Счастливый владелец переносного катушечного магнитофона «Весна» с записями Владимира Высоцкого и шикарного красно-белого мопеда «Рига–1», купленного у местного фельдшера Алексея.
Ну как такого парня да не полюбить? Тут любая голову потеряет. Вот и подружки… Правда, за Мишку они не дрались, поскольку дружили давно, еще с детского сада, а решили поделить Лестякова по-честному — кого он сам выберет! С кем будет «ходить».
Под словом «ходить» в деревнях и небольших городках (а впрочем, и в больших тоже) подразумевалось… А то и подразумевалось — именно что ходить, без всякого подтекста! Всем на зависть гулять, взявшись под руки, и иногда целоваться. О чем-то большем в силу возраста речи не шло… хотя всякое случалось. Но не в этом случае…
В этом случае дело осложнялось тем, что у подружек имелась соперница — некая голенастая девица из Тянска, звали которую то ли Оля, то ли Галя… да вовсе и не важно, как ее звали, главное — она сильно кружила голову Мишке и могла помешать справедливому разделу. Во избежание скандала соперницу нужно было заранее высмотреть, ну и заодно незаметно проследить за Мишкой — слишком уж тот был влюбчивым. Ну так с такими-то кудрями — чего ж? Да еще магнитофон… и мопед…
И вот наконец подруженьки, услыхав стрекот мопеда…
— Мы думали, там Мишка, с этой… — облизав губы, начала Леночка. — Подошли к парому…
— А там взрослые дядьки чуть не подрались! — с придыханьем продолжила Таня. — Друг друга за грудки схватили. Чужие! Один одного ударил! Тот за нож… Ужас! Но тут паром подошел, так они, наверное, людей испугались, из автобуса… И тот, что с ножом, боком-боком — и убежал. И сказал: «Я тебя достану!»
— В общем, из-за женщины все!
— Это ж почему так думаете?
— А тот, убитый, еще кричал: «Я ее так ждал, а ты…» Мол, попомнишь еще, мало не покажется!
— Ага… Так, девушки! — Взяв авторучку, Алтуфьев прервал эмоциональный рассказ. — Давайте-ка поконкретнее. Что за дядьки? Как выглядели? Кого-то, может быть, узнали или уже где-то видели?
— Говорим же: не наши! Городские, — пояснила Танечка. — Так и одеты, один — в нейлоновой рубашке и темно-голубых брюках, знаете, таких бархатных, клевых… Волосы такие, до плеч.
— Второй тоже клевый! — не отставала подружка. — Бежевые кримпленовые брюки, замшевый пиджак, импортный — рублей за двести, не меньше! Коричневая кепка… Вот!
— А у кого нож был?
— У того, что в кепке!
— А патлатый к Воронцовым как-то приезжал, я его видела, — вдруг припомнила Леночка. — Воронцовы — моей бабушки соседи, вот.
— Молодец, Лена! — оторвавшись от протокола, искренне поблагодарил Владимир Андреевич. — Тут, девушки, еще кое-кого опознать надо. Готовы?
— Небось убитого? Готовы, конечно… Ох, никто ж не поверит!
Подружки заинтригованно переглянулись.
— И еще такой вопрос, — подвинул протокол следователь. — Они потом куда делись? Драчуны эти.
— Ой, мы не видели. Мы к парому побежали. И там — Мишка!
— Так и этот, в кепке, к парому пошел! И на пароме — на тот берег… — Леночка все же оказалась куда более наблюдательной, нежели ее подруга. — Ну помнишь, и Мишка же туда — с мопедом! А у того, в кепке, там машина, за речкой… где остановка автобусная. Я видела, он в нее садился.
— Что за машина?
— Не знаю. Светлая такая.
— То есть машину вы не разглядели?
— Не-а.
А кто мог разглядеть?
Паромщик? Разве от скуки. Но тоже не мешает допросить. А кроме паромщика? Да тот самый Мишка! С мопедом. Парень, кажется, технику любит. Может, и марку машины припомнит… и номер! Ну-у… хотя бы марку — и то хорошо, и то зацепка.
За Мишкой отправились Дорожкин и Мезенцев, они же еще хотели пошерстить местных ухарей, типа Гольцова или Сомова. Может, те что видели-слышали?
Лерочку Иванову около восьми утра привела баба Дуня. Сразу же и пожаловалась:
— Говорю: «Иди да-ак! Участковой спрашиват». А она спит себе, вставать не хочет! Едва добудилась… Мы-то в молодости — к первой дойке вставали… А то и не ложились! Быват, засидишься на околице-то… да коли ишо гармонист…
— Спасибо, спасибо, бабушка! — заулыбался Алтуфьев. — Давайте-ка мы с Валерией поговорим… Валерия! Э-эй!
Лерочку бабушка-то подняла, да, похоже, разбудить забыла: девчонка клевала носом и, можно сказать, спала на ходу.
— Может, чайку ей? — спросила заглянувшая Дюкина. — У нас тут у сторожа и чайник есть, и заварка. Э-эй, вставай!
Наконец проснувшись, Валерия поведала, как обнаружила труп.
— Ну, иду переодеваться, а тут он! Лежит в кустах. Я испугалась. Сразу же бежать кинулась. Тут и тетя Аня…
— А никого больше там не встречала? — уточнил следователь. — Ну, рядом.
— Не-а. А, хотя… — Девчоночка прикрыла глаза, верно что-то припоминая, но тут же махнула рукой: — Нет, показалось.
Тем не менее Владимир Андреевич насторожился:
— А ну-ка, ну-ка, Валерия! Сомнениями своими поделись. Что тебе показалось?
— Будто там кто-то в кустах мелькнул как-то… и, знаете, запах такой… чесноком!
— Чесноком? — улыбнулся Алтуфьев. — Сильный, значит, запах.
— Да не то чтобы сильный… — Лерочка вдруг покраснела. — Знаете, когда меня тот мужик толкнул, сзади… От него точно так и пахло! Я тогда забыла участковому рассказать. Только сейчас и вспомнила! Запах!
— Чеснок, значит?
— Чеснок.
— А что за нападение-то было?
— Да давно, в мае еще. Я ж участковому рассказывала…
За окнами послышался треск мопеда, и к клубу подкатил кудрявый паренек на красно-белой «Риге». В коричневых «техасах», в клетчатой рубахе, завязанной на животе узлом, с переносным катушечным магнитофоном на самодельном ремне через плечо. Судя по всему — первый парень на деревне!
— Здрасьте! — Постучав по косяку, парнишка заглянул в распахнутую дверь. — Участковый сказал — зайти.
— Ну, раз сказал… — Отпуская Лерочку, Алтуфьев развел руками.
Ох, как та посмотрела на парня! Прямо, можно сказать, взглядом ожгла. И как бы невзначай дотронулась до его руки.
Ой, девки, девки… Леночка с Таней! Не там вы соперниц видите, ох не там…
— Так, ты у нас кто?
— Лестяков Михаил.
— Ах, Михаил. — Следователь обрадовано потер руки. — Ну, садись, Михаил. Рассказывай!
— А о чем?
— Обо всем! Чужого мужчину на «Москвиче» видел?
Мужчину в замшевом пиджаке и бежевых кримпленовых брюках Мишка видал хоть и мельком, но запомнил.
— Мы ж на пароме вместе переправлялись. Кепка такая… коричневый вельвет, модная… В грязи. Ну, иголки пристали: видать, на земле валялась… И это… видать, нос ему расквасили. Все платок к носу прижимал. И на руках — кровь.
Кровь… Только ли из носа?
Что же касаемо легкового автомобиля, куда сел «чужой дядька», то тут Мишка заявил вполне определенно. Новенький «Москвич» 408-й или 412-й — они по кузовам похожи — светло-голубого цвета. Фары круглые, значит, скорее всего, Ижевского завода, эмблему — красную «АЗЛК» или синюю «Иж» — парнишка не разглядел: далековато было.
Ну что ж, спасибо и на том…
Паромщик Веня Карташов от сигаретки не отказался — задымил с удовольствием. Тут ведь дело не в том, что «Памир», а в том, кто предложил. Сам городской следователь! Из районной прокуратуры. Сразу видно — большой человек. С таким покурить… Потом можно год деревенским рассказывать!
Вместе вот на перевернутой лодке сидели и курили. У реки, рядом с паромом…
— А вот вы, Вениамин Кондратьевич, сказали: городской, так?
— Именно так, товарищ следователь. Это самое… Таким вот образом и сказал.
Всегда грубоватый, Карташов нынче выражался вежливо, то есть практически не выражался, «худые» слова глотал, заменяя их «этим самым» или просто «э-э-э… м-е-е-е…». Культурно общался. И вовсе не потому, что боялся следователя, Веня вообще с детства никого не боялся, вот еще! Не-ет, тут дело было в другом — в уважении. Вон, как следователь к нему: Вениамин Кондратьевич, по отчеству, стало быть… Очень это паромщику нравилось. Очень.
— А второго вы назвали просто по имени — Валера, — между тем продолжал Алтуфьев. — Так ведь он тоже городской!
— Дак Валеру-то я, дорогой товарищ, знаю. — Карташов усмехнулся и выпустил дым. — А второго раньше не видал. Увидал бы — запомнил!
— Понятно… Значит, говорите, расхристан весь был? А что значит — расхристан?
— Ну-у… это самое… э-э…
— Одежда, может, разорвана или еще там что? — помог следователь.
— Так и да! — Выбросив окурок, паромщик охотно закивал. — Не то что разорвана, но… Это самое, рубаха из-под ремня выползла, на штанах и пиджаке иголки прилипли да всякая грязь, мусор… Будто до того схватился с кем… Морда вся… это самое… красная! И так сопел недобро.
— А ссадины, царапины, может, кровь?
— Дак нос-то расквашен был, кровил! Он его платком…
— Ага-а… Значит, раньше вы его не видали?
— Не-е.
— А машина…
— Да «москвичонок», светло-голубой. Четыреста восьмой или двенадцатый — не разглядел, далековато стоял. Номера тоже не видел. Но он в эту машину сел…
— Угу… — Алтуфьев на минуту задумался. — А больше городских незнакомых не было? Ну, может, женщина какая?
— Не-ет, товарищ! — осклабился паромщик. — Ба… Женщину я бы запомнил.
Городской, незнакомый, владелец новенького светло-голубого «Москвича»… Явно знакомый убитого, быть может, даже вместе работают… Уже кое-что! Проверить владельцев светло-голубых «Москвичей» — не так уж их и много. И начать с Металлического завода…
Итак, первый подозреваемый имеется. Возможно, он и есть убийца. Мотив? Вроде бы как подрались из-за женщины? Ревность? Хм… ну, тут пока остается гадать… Скорее всего, непреднамеренное убийство. Да, судя по всему, так.
Поднявшись обратно на холм, следователь, не заходя в клуб, уселся на скамеечке рядом и снова закурил.
Послышался треск мотоцикла… К дому культуры подкатил голубой милицейский «Урал» с Ревякиным и Дорожкиным.
— Никто ничего, — спрыгнув с седла, развел руками Игнат. — Так, одни догадки… Чужака в кримпленовых брюках видели. Видели, что на «Москвиче». Но к кому приехал, зачем — черт его…
— Ничего, найдем! — Алтуфьев искоса посмотрел на участкового. — Игорь… а что там за случай с девчонкой? Ну, напал на нее кто-то…
— А! — Подойдя, Дорожкин махнул рукой. — Сзади, мол, навалился, тут же испугался и убежал. Так та девчонка сказала — Валерия. Девочка та еще! Подружки говорят, соврет — недорого возьмет. Лица она не видела… Я переговорил с местными. Скорее всего, какой-нибудь леспромхозовский шабашник. Давно уж и след простыл.
— Понятно, — отмахнувшись от комара, задумчиво покивал следователь. — Значит, в журнале не регистрировали.
— Так, Владимир Андреевич! — Участковый от обиды покраснел и сдвинул на затылок фуражку. — Никто ж ничего не хотел! Ни сама эта Валерия, ни родичи ее. Так сообщили, для информации.
— Все так, — поддержал коллегу Ревякин. — Стали бы раздувать — на всю деревню насмешки! Заклевали б девчонку, да-а…
— Понятненько. — Владимир Андреевич выбросил окурок в урну. — А что насчет чеснока?
— Какого чеснока? — ошарашенно моргнул участковый.
— Так запах… Ах да, девочка тогда забыла сказать…
Алтуфьев быстро проинформировал милиционеров о запахе чеснока.
— Может, кто-то в кустах и прятался… Сообщник?
— А не показалось девчонке? — сняв пиджак, хмыкнул Игнат.
За рекою, над дальним лесом, показалось сверкающее летнее солнце. Первые лучи его осветили вершины сосен, сусальным золотом отразились в реке, вспыхнули в окнах домов рыжим пожаром. Начинался день. Запели петухи. Здороваясь, прошел мимо пастух с длинным кнутом через плечо. Замычали, собираясь в стадо, коровы…
Вернувшись в прокуратуру, Алтуфьев сразу же возбудил дело по факту убийства — по признакам состава преступления, предусмотренного статьей 103-й УК РСФСР. «Умышленное убийство». Пока пусть будет так. Потом всегда можно будет переквалифицировать на 106-ю — «неосторожное». Либо на 102-ю — «с отягчающими…»
Точного адреса родственники убитого Воронцовы не знали, такой вот оказался «родственничек». Впрочем, узнать в адресном столе особого труда не составило, на следующий день, в понедельник…
Уже с утра шеф, районный прокурор товарищ Христофоров, созвал всех сотрудников на совещание. Тема была важной: «Навстречу Двадцать четвертому съезду КПСС».
Действительно важной — судя по тому, что сам прокурор и его новый зам Щербакин были в форме, да и вообще в красный уголок согнали абсолютно всех, включая беспартийную секретаршу Ниночку, голубоглазое создание лет двадцати пяти с пергидролевыми волосами и ногами «от ушей».
— Тише, тише, товарищи! — Поднявшись к трибуне, шеф многозначительно постучал стаканом по графину. — Понимаю, у всех работа, дела. Вообще-то, я мог вас и вечером, после работы, собрать. Сидели бы до ночи! Но, думаю, нынче все же к обеду управимся.
Белозубая улыбка озарила загорелое лицо начальника. Спортивный, подтянутый, с мужественным волевым лицом, Аркадий Тимофеевич Христофоров выглядел куда моложе своих пятидесяти с лишком лет, не чурался спорта и, говорят, даже бегал по утрам. Форма — синий двубортный пиджак с тремя золотыми звездами на серебряных с двумя зелеными просветами петлицах старшего советника юстиции — очень шла ему, и Христофоров это знал.
Вообще, он был тот еще жук, товарищ районный прокурор, и «сожрать» мог любого… однако своих трогал редко, понимая: кто-то же и работать должен, выдавать показатели. Вот как Алтуфьев, не так давно переведенный из замов в следователи.
— Ну что же, товарищи… Начнем! Владислав Андреевич, прошу.
Поднялся Щербакин, большерукий и какой-то по-деревенски неказистый, в новеньком синем мундире с сияющей звездочкой младшего советника юстиции в петлицах. Христофоров перетащил его из местного ОВД, где Владислав Андреевич работал обычным следователем и, насколько всем было известно, звезд с неба не хватал… Как, впрочем, и здесь, в прокуратуре. Зато считался исполнительным и верным работником, которому можно было поручить все… Даже самый важный доклад!
— Секретарем собрания предлагаю избрать Ирину Михайловну. Кто за? Единогласно. Ну что же, товарищи, начнем. Как говорится, раньше сядешь, раньше… ну, вы знаете…
— В пятницу из райкома звонили, — между тем шепотом поясняла Ниночка. — Сказали, чтоб срочно собрание провели. Они уже за нас пятницей же и отчитались, и в Ленинград отправили. Так что — вот…
— Гкхм… Товарищи! — разложив на трибуне исписанные мелким почерком листки, откашлялся Щербакин. Круглое лицо его покраснело, верно, от осознания значимости момента и важности порученного дела. — Как вы знаете… э-э… предварительные итоги восьмой пятилетки…
В зале не слушали. Кто-то украдкой читал, кто-то смотрел в окно, кто-то шепотом переговаривался. Особо не наглели: коллектив маленький, можно сказать, все на виду.
— …вступили в строй… Братская ГЭС…
Алтуфьев думал о деле. Скорее всего, установить лицо, конфликтовавшее с убитым, в деревне будет не так уж и сложно. Раз уж машина имеется. Отыщем, дело времени. Тревожило другое — ключи.
— …Красноярская ГЭС, Приднепровская ГЭС… ГРЭС… извините, товарищи…
Ключи! Почему их не оказалось в карманах жертвы? Так по той же причине, что и всего остального: убийца хотел затруднить расследование. Или просто наскоро выгреб все из карманов да выкинул от греха подальше в реку! Могло так быть? Вполне. Убийство, похоже, непреднамеренное.
— …Западно-Сибирский металлургический комбинат, Карагандинский металлургический комбинат… первая очередь Волжского автомобильного завода…
А если убийца забрал ключи с собой? При этом знал, где проживает убитый. И проживает один! Велик соблазн? Велик. Но можно оставить следы… Черт! Квартиру надо установить срочно. И немедленно провести обыск!
— Ну… это… на этом все! — Обливаясь потом, Щербакин забрал все свои листочки и сошел с трибуны.
Первым зааплодировал шеф. За ним уже все подхватили.
Вообще хлопали долго — сам Эдуард Хиль позавидовал бы! Или Полад Бюльбюль оглы… «Ты мне вчера сказала, что позвонишь сегодня…»
— Товарищи, прошу выступать в прениях! — Встав, прокурор оглянулся и пристально посмотрел в зал. — Смелее, товарищи! Не стесняемся! Вот, я вижу, Ниночка… Что-то хотите спросить?
— Хочу. Насчет отпуска.
— Насчет отпуска — в рабочем порядке, — отшил Христофоров. — Жду конкретный вопрос. По пленуму, по съезду… Ну!
— По съезду… — Встав, секретарь испуганно наморщила лобик. — А это… он когда будет-то? Ну, съезд…
— Хороший вопрос! — поощряющее улыбнулся Аркадий Тимофеевич. — Политически грамотный. Что вы смеетесь, товарищи? Посерьезней. У нас же здесь с вами не цирк! Отвечаю лично. Съезд, товарищи, пройдет в положенное ему время — в начале следующего года. О чем будет принято решение уже на ближайшем пленуме ЦК! Еще вопросы, товарищи!
Еще спросили про площадь сельхозугодий, про хунвейбинов и цзаофаней, вообще — про «культурную революцию» и про отношения с Китаем…
— Это, товарищи, другой вопрос — политический! — Христофоров вмиг пресек «разброд и шатания». — Каждый из вас подписан на газету «Правда» и «Блокнот агитатора»… А кто-то даже еще и на «Советский спорт»!
Тут прокурор улыбнулся, чтобы все поняли: пошутил. Народ шутку оценил, засмеялся.
Аркадий Тимофеевич незаметно, как ему казалось, посмотрел на красивые, с большим синим циферблатом, часы — престижные «Секонда де Люкс», экспортный вариант «Полета».
— Ну, если больше нет вопросов… Тогда за работу, товарищи! За работу!
Чуть задержавшись, начальник неожиданно остановил Алтуфьева в дверях:
— Товарищ Алтуфьев… Владимир Андреевич! Зайди-ка ко мне в кабинет.
Он любил так… на «ты». Далеко не ко всем! Уваженье выказывал, как бы особо к себе приближал.
Только толку от барской ласки!
Алтуфьев вошел в начальственный кабинет сразу за шефом. После проведенного недавно ремонта ничего тут не изменилось. Буковые шпалеры на стенах, богемского хрусталя люстра, румынская мебель. В углу — цветной телевизор «Рубин–401» стоимостью в одну тысячу рублей. В простенке в строгой черной раме портрет Леонида Ильича.
— Садись!
Усевшись сам, Христофоров жестом указал на стул и побарабанил по столу пальцами:
— Гляжу, дело возбудил, Владимир Андреевич! По сто третьей, хм… Не поторопился? Что, подозреваемый есть?
— В том-то и дело, что есть, Аркадий Тимофеевич!
— А-а-а… — прикрыв глаза, блаженно потянулся начальник. — Так это ж совсем другой коленкор! Коли уж есть… Ну, ну! Не тяни, рассказывай! Вводи, так сказать, в курс дела.
Кратко изложив ситуацию, Владимир Андреевич сложил руки на коленях и приготовился выслушивать мудрые указания начальства…
— В Москву с дружеским визитом прибыл президент и премьер-министр Объединенной Арабской Республики Гамаль Абдель Насер…
Встав, Женя выключила радио. Сегодня надо было доделать все дела: перебрать оставшиеся папки и напечатать запросы в Таллин.
Правда, мысли всё в голову лезли какие-то нехорошие. По дороге, в автобусе, взахлеб обсуждали какое-то жуткое убийство, случившееся совсем недалеко, в Лерничах. Убили какого-то городского, приезжего, а кто и за что — тут версии разнились. То ли что-то не поделили с местными, то ли из ревности, а скорее всего — по пьянке, в этом сходились все. Потому как убили во время танцев, у клуба, — ясно, пьяные все.
Нехорошая была новость, недобрая. Как и то убийство на заводской базе. Чем дольше Колесникова разбиралась в этом деле, тем больше недоумевала. Слишком уж много там было загадок! И пожалуй, самая главная: кто был тот рыбак, что сообщил проходившему мимо случайному пареньку о какой-то девушке, которая кого-то там ждет? Еще и попросил сказать об этом парням, буфетчику… Почему сам не передал? И была ли вообще эта загадочная девушка? Эля клянется, что ее там не было. А тогда кто? У погибшего комсорга Валикова могла быть не одна добрая знакомая! Насколько поняла Евгения, женщин он не чурался, как и они его. Правда, Эльвира утверждала обратное. Ну, так если была влюблена… Эля, Юля… как-то так… Так надо поискать. И того рыбачка, и эту самую Юлю или Элю. Может, просто похожее имя? Кроме имени, о девушке ничего не известно. Вот уж поистине «шерше ля фам» — «ищите женщину»!
Где она вообще могла ждать? И почему не пришла сама? А-а-а! Наверное, опасалась нарваться на соперницу, ту же Эльвиру. Знала, что та из Озерска, но не знала, что на базе ее в тот момент не было. Может, они даже на одном автобусе в Озерск и приехали? На рейсовом.
Да уж, девушка — это самое трудное… Поди найди… Эля, Юля? Как там у Мари Лафоре? «Ребекка́, Наташа́… э муа!»
Девушка… Надо все же еще раз поговорить с Элей, может, припомнит кого-нибудь? В конце концов, она же ведь и просила во всем разобраться! И этот рыбачок, о котором вообще практически ничего не известно. Что там рассказывал Сережа Рябинин, юный пионер и фотограф? Немолодой, среднего роста… сапоги, брезентовый плащ… Плащ! В жару! Еще и поднятый воротник и на самые глаза панамка. Сережка говорил: лица толком не разглядеть. Что же, рыбачок так специально оделся, чтоб не узнали? Или просто от возможного дождя и комаров плащ надел? Да уж, чего-чего, а комаров там хватает!
Что еще? Спиннинг… синяя сверкающая блесна… Ну, это не приметы. Такие у любого рыбака имеются.
Судя по всему, не очень-то пионер и присматривался. Вот если бы у того был фотоаппарат, так, верно, Сережка бы марку назвал сходу. А так парень-то не рыбак. Это рыбак рыбака видит издалека.
Рыбак… Рыбаки… Что же, больше никто в тот день не рыбачил? Да не может такого быть. Впрочем, там, где юный фотограф встретил подозрительного рыбачка, особо-то никогда и не клевало. Ага! Значит, рыбачок не местный. И не Сережа его встретил, а тот пионера окликнул, чтоб кого-то позвал.
Сережа фотографировал природу. Может, и тот рыбачок случайно в угол кадра попал? Или еще кто-то? Эх, надо было спросить… А впрочем, можно и сегодня вечером. Только вот не забыть бы!
— Женечка, здравствуй!
В кабинет вошла Марта Яновна. Как всегда, красивая и элегантная, в светлом летнем костюме: юбка, блузка, жилет. Правда, лицо у нее было несколько расстроенное, что ли…
— Марта Яновна, я вот тут запросы…
— Да-да, запросы… Давай гляну, подпишу.
— Как ваш сынишка? Поправился? — поинтересовалась Женечка.
— Сынишка-то — да, поправился. Сегодня на прием, так что я только с утра здесь… — Усевшись за стол, начальница раскрыла папку и, покусав губу, понизила голос: — Сотрудник у нас погиб.
Практикантка кивнула:
— Да, я слышала уже. Еще в автобусе.
— В автобусе?
— Да. Он же в наших местах погиб, в Лерничах.
— А, понятно… — Вздохнув, Марта Яновна покачала головой. — В финансовом отделе работал. Галанин Валерий, ведущий экономист. Особо-то я его не знала. Ну, по работе только хорошие отзывы. Впрочем, что уж теперь? Вот…
Вытащив из сумочки кошелек, начальница положила на стол рублевую купюру:
— После обеда из профкома придут… На венок… Да и в отделе кадров знают уже. Похороны организовывают… Эх, вот ведь — судьба! Ну-у ладно, давай к нашим делам…
Марта Яновна углубилась в изучение бумаг из папки, потом резко подняла глаза:
— Я вот думаю, как бы не пришлось в Таллин ехать. Звонила туда — безрезультатно. Так и запросы наши замылят…
— В Таллин? — моргнув, заинтересованно переспросила Колесникова. — Если что — я могу.
— Правда?
— Ну да! Я там была уже, все знаю…
Марта Яновна всплеснула руками и неожиданно улыбнулась:
— Вот и славненько! Если уж придется, так я тебе все конкретненько объясню. А пока давай-ка чайку. У меня пирожные.
— Хороший был человек, — утирая платком скупую слезу, вздохнула Глафира Степановна, начальник финансового отдела. — И специалист отменный. Все его уважали… Правда, девочки?
«Девочки»-бухгалтеры — Раиса и Эльвира — дружно кивнули. У обеих глаза тоже были на мокром месте.
— Слова грубого никогда никому не сказал. Ну да, одевался, я бы сказала, экстравагантно и в чем-то даже вызывающе. — Начальница одернула бесформенный темный пиджак и поджала тонкие губы. Крепко сбитая, с грубыми чертами лица и черными, с заметной проседью кудрями, Глафира Степановна словно бы всем своим видом показывала: женщина она строгая, не забалуешь. Такой и была.
— А что значит — вызывающе? — отрываясь от протокола, уточнил Алтуфьев.
— Ну, модно просто, — подала голос Эльвира. — Батник, джинсы, водолазка, рубашки нейлоновые — шик!
— Вот-вот. — Начальница недобро прищурилась.
— Та-ак, — задумался следователь. — А откуда сие добро бралось?
— Так, доставал где-то. — Второй бухгалтер, румяная большегрудая Раиса Краюшкина, тоже решила добавить кое-что. — Он и на машину записался! В очередь встал на «Москвича».
— На «Москвича-а-а»?
— Сам как-то похвастал, — заулыбалась Краюшкина. — Мол, вот! Знай наших…
— Откуда только деньги? — Снова поджав губы, начальница осуждающе покачала головой.
— А действительно, откуда? — тут же насторожился следователь. — Глафира Степановна, а сколько он у вас получал?
— Оклад сто двадцать плюс премии. Там всякий раз по-разному, девочки знают… Но больше ста пятидесяти не выходило!
— «Москвич»… — Алтуфьев прикрыл глаза. — Где-то четыре с половиной. Ижевский вариант подешевле, но ненамного…
— Он сказал, если денег не хватит — займет, — пояснила Раиса. — Ну, кредит возьмет, да и так есть, у кого деньги можно занять. Очень машину хотел!
— Это да, — покивала начальница. — Уже и учиться пошел. На эти, на курсы… как их…
— Автолюбителей!
— Любителей, да.
Владимир Андреевич вдруг прищурился, вытащил сигаретку, понюхал и снова убрал:
— А скажите-ка, как он насчет женского полу?
— Ну-у… — девушки переглянулись.
— Не знаю, где как, а у меня в отделе никаких глупостей себе не позволял! — безапелляционно заявила Глафира Степановна.
— Да спокойно он к женщинам относился, — вдруг протянула Эльвира. — Один раз меня в кино позвал. Так я отказала. Сказала, что у меня уже… ну, есть… Так он отстал сразу.
— А чем он увлекался? — вдруг спросил Алтуфьев. — Кроме автолюбительства. Некоторые, знаете, книги собирают или еще что.
— Да вроде бы ничего такого. Вот автомашины — да.
— А постоянной женщины…
Раечка развела руками:
— Ну, тут мы не знаем. В этом смысле он очень скрытный был. Песню все напевал: «Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки — а девушки потом».
— На машину, значит, намекал…
— Ну да, наверное… Говорю ж, скрытный.
— А я бы сказала — порядочный, — тихо промолвила Эля. — Сдержанный, да. Но мог и вспылить. Особенно не любил, когда кто-то что-то обещал — и не сделал.
— Ну, этого никто не любит.
Окончив допрос, вернее сказать, пока еще беседу, Алтуфьев покинул финотдел и направился в юридический — за женой.
— О! Чай пьете? С пирожными? Здравствуйте, Женя!
— Ой… Здравствуйте, Владимир Андреевич!
— Ну так мне-то нальете?
Фыркнув, Марта Яновна вытащила из шкафчика чашку…
— А пирожное, извини, мужчинам не положено!
— Это почему ж не положено?
— Да потому, что у нас их всего два! Пирожных, не мужчин.
— Ну-у, дамы, не очень-то я и хотел!
Попив чаю, что называется, «голью», Алтуфьев поднялся со стула:
— Загляну в отдел кадров — и снова сюда. Марта, будь готова…
— Я как пионер! — засмеялась супруга.
Выйдя на лестницу, Владимир Андреевич поднялся на третий этаж и толкнул дверь отдела кадров…
— Товарищ следователь! — робко произнесли сзади.
Алтуфьев удивленно оглянулся:
— Эльвира? Что-то хотели сказать?
— Хотела. — Почему-то покраснев, девушка облизала губы. — Я… я догадываюсь, откуда у Валеры… У Валерия Иваныча… все эти вещи фирменные. Наверняка через снабженца нашего доставал, через Боба. Он, вообще-то, Володя, но все его зовут Боб. Немолодой уже, но прикинут… Он много чего может достать. Недаром — снабженец! Он и на автомашины записывает. Ну, от профсоюза, на очередь.
— Та-ак… — негромко протянул Владимир Андреевич. — А случайно, не знаете: машина у этого Боба есть?
— Есть. Я как-то видела.
— Марка?
— Да я не разбираюсь. Кажется, «Москвич». Новая такая, красивая… светло-голубая.