Озерск. База отдыха
30 мая 1970 года, суббота
Участкового инспектора, младшего лейтенанта милиции Василия Сорокина, разбудили в полшестого утра. Заехали на патрульном газике. Сержант забарабанил в окно, закричал:
— Эй! Эй! Сорокин, вставай. На вызов!
— Какой еще, к черту, вызов? — В окне замаячила заспанная физиономия участкового. — Мечников! Да не ори ты так — хозяев разбудишь. Хотя они и так рано встают — привычка… Ладно, сейчас оденусь… иду… Да что случилось-то?
— В машине расскажем. Быстрей!
— Быстрей им…
Отойдя от окна, Василий смачно зевнул, допил вчерашнее ситро из светло-зеленой бутылки и принялся не торопясь одеваться.
Юркий молоденький брюнет с усиками, участковый вообще-то был родом из Тянска и свое назначение в Озерск воспринял как-то не очень. Но где имелось место, туда и пошел… вернее сказать — направили.
Озерск был не столь уж и большим городом, просто разросшийся поселок, бывший райцентр, после укрупнения районов остался просто районного значения городком. Из крупных предприятий — промкомбинат, леспромхоз, совхоз с молокозаводом… Автоколонна, две школы (одна — с интернатом) и кустовая больница. Еще — автостанция. И да, как можно забыть? Отделение милиции!
Помотавшись туда-сюда, из Тянска в Озерск, Василий плюнул на это дело и снял комнату в большом деревенском доме на улице Озерной. Вообще-то участковому была положена служебная жилплощадь, но парень не настаивал: надолго задерживаться в этой дыре он вовсе не собирался. И так уже больше года! Куда дальше-то? Опыта набрался выше крыши — можно и в райцентр. Эх, дядька, дядька, чертов ты кадровик… Ведь обещал же! Или, как в той пошлой поговорке, «обещанного три года ждут»? Как и лейтенантское звание… Пора бы уже, пора…
На дворе замычала корова. Хозяйка, Марфа Семеновна, отправляла телку в стадо. Уже вот-вот должно было пройти, с пастухом.
— Здрасьте, тетя Марфа! — проходя мимо, поздоровался участковый. — Доброе утро, так сказать.
— Вась! Молочка бы попил, — улыбнулась хозяйка. Дородная, с круглым добродушным лицом, она недавно вышла на пенсию, и кроме коровы завела еще и коз. Что и говорить, частный сектор в Озерске был обширным! Недаром шутники именовали городок большой деревней. Население меньше десяти тысяч, две школы, училище механизаторов, кустовая больница, леспромхоз, лесхоз, совхоз. Еще ЛДОК[1] и, конечно, милиция! Куда без нее-то?
Озерское отделение милиции представляло собой одноэтажное, вытянутое в длину здание, конечно же деревянное, обитое досками и выкрашенное в веселенький ярко-зеленый цвет. Краску эту еще когда-то давно завез лично тогдашний начальник, Иван Дормидонтович Верховцев. Как бывший фронтовик, он знал в городе и районе многих, в том числе и первого секретаря райкома товарища Левкина, тоже фронтовика, мужчину весьма резкого, но справедливого. Плотненький, с обширной лысиной и седыми висками, товарищ Левкин в годы войны партизанил, командовал комсомольским ударным отрядом и воевал достойно: за спины товарищей не прятался и в кустах не сидел. Тяжелое ранение, госпиталь, потом вот — партийная работа. Так и пошло, как у многих. Да хоть самого Леонида Ильича взять…
Именно Левкин тогда помог с краской, да и вообще много в чем помогал. Увы, и тот уже давно был на пенсии…
— Какое молочко, теть Марфа? Эх-х!..
Распахнув калитку, участковый махнул рукой и с отрешенно-философским видом покорности судьбе зашагал к машине.
— Странно: нынче без ругани, — запустив двигатель, подначил водитель. — Не проснулся еще?
— А что толку ругаться? — Потянувшись, Сорокин снова зевнул.
Поехали.
И впрямь, ругаться было без толку, да и не на кого, разве что — на судьбу. Впрочем, судьбу молодой человек сам себе выбрал: прельстившись уговорами дальнего родственника, подался в милицию. И вот — год уже как служит.
— Вот кому хорошо! — Глянув на идущую по тротуару стайку молодежи с гитарой, участковый с завистливым видом вздохнул. — На работу не надо, в школе каникулы начались. Живи — не хочу!.. Так что случилось-то?
— Никанорыч сказал — кто-то утонул на базе!
— Х-ха! — всплеснул руками Сорокин. — Ничего удивительного: пить надо меньше! И пьяными с пирса не нырять. Ну что… к обеду оформлю, а потом…
А потом — домой, в Тянск! Была там одна мадемуазель… Ох, в киношку! Новая картина в кинотеатрах идет — «Рокировка в длинную сторону». Говорят, интересная…
Доехали за пять минут. Отделение милиции располагалось не так и далеко, на улице Советской, напротив ветлечебницы и рядом с рабочей столовой. То, что столовая, — это хорошо. Недорого и вкусно. Когда было лень готовить, и сами местные жители заваливали туда целыми семьями.
Дежурный, Иван Никанорович Глоткин, усатый капитан в возрасте, как раз курил на скамеечке, у крылечка. Там все, кто курит, курили, не исключая начальника, майора милиции Ревякина, недавно назначенного вместо ушедшего наконец на пенсию прежнего — Ивана Дормидонтовича.
Майор милиции Игнат Ревякин выглядел несколько старше своих сорока. Здоровяк с круглым упрямым лицом и короткой, ежиком, стрижкой, он всегда был парнем добросовестным и честным, хоть и немножко грубоватым. За словом в карман не лез и к начальству особого пиетета не испытывал, за что и был когда-то «сослан» из райцентра в Озерск, так сказать, от начальственных глаз подальше, о чем ничуточки не жалел и даже думать не думал, что сам когда-нибудь станет начальником!
В отделении Ревякин быстро прижился, да и природа вокруг была замечательная: охота, рыбалка, ягоды-грибы… В Озерске у Игната имелась родственница, тетка Глаша, так что первое время Ревякин жил у нее, пока не получил комнату в бараке. Ну а пару лет назад переехал, женившись на заместителе главного врача местной больницы, Валентине Кирилловне, у которой имелся уже сын-отличник — Коля! И вот еще появилась дочка…
— Что, опять утопленник? — выскочив из машины, спросил Сорокин.
Капитан выпустил дым:
— И тебе, Василий, не хворать! Утопленник, да… И не опять, а снова! Поезжай, описывай… Похоже, не криминальный.
— Да уж чего криминального… — Участковый уселся на скамейку и, вытащив сигаретку, прикурил от сигареты дежурного. — Никанорыч! Вот ты сам говорил, что и года не помнишь, когда бы утопленников не было! Как сезон — так прямо косяком идут! То рыбаки, то купальщики. Теперь еще и база эта под носом. Ох, чувствую… А где мотоцикл, кстати? Что-то я его не вижу?
В отделении имелся служебный мотоцикл «Урал», за который отвечал старший участковый, капитан Дорожкин. Выкрашенный в голубой цвет, с красной полосою на коляске и баке, «Урал» отличался завидной проходимостью и считался вполне надежной машиной. Сорокин, как участковый, тоже мог им пользоваться — имел полное право!
— Мотоцикл? Так Дорожкин с вечера взял. С утра собирался в Лерничи, по материалу. Горит кэпэ-то! Вот с утра пораньше и метнулся. Часа в четыре. Я слышал, как заводился.
«КП»… Так сокращенно именовали материалы, зарегистрированные в «Книге происшествий» (КП). Весьма серьезные материалы, по которым в течение трех (максимум — десяти) дней нужно было определиться: передать в следствие, возбудить уголовное дело самостоятельно или же, если имелись основания, в возбуждении дела отказать, о чем вынести соответствующее постановление. Но! Материал проверки должен быть в любом случае собран со всей возможною полнотою. За исполнением сего жестко следила прокуратура… В отличие от материалов, под понятие преступления явно не попадавших и регистрируемых в журнале учета информации (ЖУИ). Там сроку был месяц… и следили не особо. Бывало, сотрудники про них и забывали — «заспали» — или теряли даже: бумаг-то много!
Старший участковый Дорожкин с молодой супругой и маленькой дочкой еще в прошлом году получил квартиру на первом этаже двухэтажного деревянного дома на улице Советской, рядом с родной конторой.
— Заспал, видать, матерьяльчик. — Хмыкнув, Сорокин выпустил дым и искоса глянул на капитана. — Ну что, Никанорыч, давай машину! И труповозку вызови.
— Ага, труповозку! — Капитан громко рассмеялся. — Знаешь же нашу труповозку — больничный мерин с телегой. Да позвоню, позвоню. Ты ж все равно там пару часов провозишься. Как минимум! Варфоломеич предупрежден, ждет на Больничной.
Андрей Варфоломеич, вальяжный сухонький старичок, был местным паталогоанатомом и судебно-медицинским экспертом. Между прочим, бывший акушер.
— Хорошо. Ждет — заберем, — отрывисто кивнул участковый. — Не забыть бы… Черт! Фуражку забыл… Ладно… Да! А где криминалист?
— Может тебе еще и опера? И следака прокурорского поднять? — саркастически хмыкнул Глоткин. — Сказано же: труп не криминальный. Но ежели что такое нароешь… оно конечно — разбудим всех! Только не думаю я, что труп криминальный. В общем, посмотри.
— Ладно, поехал! — Докурив, участковый выбросил окурок в урну и направился к газику. Правда, не дойдя, обернулся и спросил:
— А кто сообщил-то?
— Ира Ластикова, с Болотной. Она медсестрой там.
— Медсестра… Хорошо, запомнил. Как закончу — позвоню. Заберете.
— Да на попутке тебе быстрей будет!
Медсестричка уже ждала на берегу, возле трупа, накрытого старой простынею. Плескались волны. Чуть в стороне толпились и курили свидетели.
— Здравствуйте, Андрей Варфоломеич!
— Здравствуй, Ирочка, — поставив на песок чемоданчик, улыбнулся эксперт. — Чего дрожишь-то? Поди, замерзла.
— Ну, немного д-да, — честно призналась девушка. Небольшого росточка, большеглазая, щупленькая, она походила на школьницу средних классов.
— Андрей Варфоломеич, мы тут ему и искусственное дыхание, и…
Участковый между тем отбросил простыню с тела.
— Сами видите: голова пробита.
— Видать, нырнул — да о камень, — разглядывая полуголого мертвеца, задумчиво протянул Сорокин. — Не первый случай. Было и будет еще… Как говорится, не зная броду…
— Но тут везде глубоко… — Ирочка опасливо покосилась на милиционера.
— Значит, не везде, — хохотнул тот. — Я так понимаю, нашли-то в воде.
— Да, вон там, у камней, у лодок… Вон, парни вытащить помогли.
— Понятно. Товарищи, подойдите! Да, а одежда его где, вещи?
— Вещи в номере, — подойдя, хмуро пояснил один из парней. — А одежда… так, наверное, в раздевалке и висит. В бане.
— Так-так. — Сорокин потер руки. — Говорите, в бане? А, это вот там… Ясно… Товарищи, прошу не расходиться! Тут будьте, поблизости.
— Товарищ младший лейтенант! — пробасил здоровенный парняга — грудь колесом. — На завтрак-то можно сходить? В столовку…
— На завтрак сходите, — милостиво разрешил Василий. — Только недолго. Объяснения с вас надо взять!
— Так мы ж ничего не видели! — Здоровяк пожал плечами и шумно прибил усевшегося ему на лоб комара, судя по звуку удара — размером с лошадь!
— Видели, не видели — разберемся.
Примостившись на перевернутой лодке, участковый принялся писать протокол осмотра места происшествия…
— …озеро… пирс… лодки… тело — на берегу, в пяти метрах от лодок, головой на юг… ногами к озеру…
— Так мы ж его перетащили товарищ участковый! — вдруг всполошилась медсестра. — Он вовсе не тут был…
— А вот это мы отразим в объяснениях! Андрей Варфоломеич, ну, как? Без признаков насильственной?
— Трудно сказать… — судмедэксперт все же был человеком дотошным. — Сами видите: перелом основания черепа. Мог — да… А мог и сам. Вполне! Нырнул — и о камень головой. Пока могу сказать одно: видимых следов насилия на теле не имеется.
— То есть ни с кем не боролся, не дрался, никто его не толкал?
— Ну, толкнуть-то могли… Только — о-очень аккуратно… Дно бы обследовать не худо было!
— Андрей Варфоломеич! — участковый молитвенно сложил руки. — Дно… Водолазов, что ль, вызывать? Куда меня с такой просьбой пошлют — догадываетесь? И вам не кажется — от трупа спиртным пахнет?
— Да, есть немного, — соглашаясь, кивнул эксперт. — Точнее определим после вскрытия… Но в общем, Василий, я с тобой согласен. Вряд ли тут криминал. Неосторожность — да.
Пока Сорокин с Варфоломеичем занимались делом, подошли и свидетели. Позавтракали уже, успели. А вот Василий Иванович Сорокин — нет!
— Так, ну что же, товарищи, начнем!
— Да мы ж ничего же не видели!
— Сказал же уже: разберемся! Так… — Участковый еще раз зорко осмотрел местность: — Банька, я понимаю, — вот эта? С верандой?
— Так и есть. На веранде и раздевалка как раз.
Усевшись за стол на веранде, Василий искоса посмотрел на пустые пивные бутылки (не успели еще убрать), хмыкнул и приступил к опросам. Личность трагически погибшего гражданина уже установили, зафиксировали.
— …На базу отдыха мы приехали около 14 часов. Светило солнце, и мы играли в волейбол…
— …Около шести часов вечера я и мой хороший знакомый, Валиков Семен, комсорг нашего цеха, направились в баню… По пути купили в буфете по две бутылки «Жигулевского» пива. Парились. Крепкие спиртные напитки не употребляли… В бане кроме нас с Семеном еще были…
— …Мы с моим приятелем, инженером Демьяновым…
— …С Комельченко Сергеем Прокофьичем, итээром из шестого цеха…
— …С этими людьми я раньше знаком не был, познакомились уже на базе…
— …Пришли двое парней из сборочного цеха — Игорь Камельков и Семен Валиков, комсорг, я обоих знаю…
— …В бане пили пиво и немного коньяку — угостили инженеры…
— …Бутылка с коньяком стояла на столе — кто хотел, тот и выпивал по рюмочке…
— …Пил ли коньяк Валиков, я лично не видел…
Протокол выемки…
«…Рубашка клетчатая с коротким рукавами, производства Румынии… брюки кримпленовые светлые… носки… босоножки… кеды производства завода «Красный треугольник»… комсомольский билет за номером… на имя Валикова Семена Валентиновича… пропуск заводской на его же имя… газета «Комсомольская правда» от 27-го мая сего года… брошюра «Блокнот агитатора и пропагандиста»… ключ белого металла, авторучка шариковая пластмассовая синего цвета… портмоне отечественное из кожзама коричневого цвета… в портмоне: деньги — две купюры по одному рублю, одна купюра номиналом десять рублей, один рубль в виде железной монеты — «Юбилейный», восемьдесят пять копеек мелочью… два билета в кинотеатр «Пионер» на первое июня, сеанс 20:00…»
Нда-а… ни одной зацепки! Да какая тут зацепка? Все ясно же!
Хм… два билета в кино куплены заранее! И что? Наверное, с девчонкой хотел пойти. Увы, не сложилось. Интересно, что за фильм такой дефицитный? А хотя, черт с ним, чего уж теперь!
— Девушки! Понятые! Прочтите… и вот тут распишитесь…
Дождавшись, когда девчонки поставят подписи, участковый потер руки:
— А что, подружка у погибшего была?
— Да я не знаю вообще-то… — Медсестра повела плечом. — База-то для заводских, а я местная.
— Понятно… А вы? Вы ж с завода, так?
— Так, — с гордостью кивнула грудастая блондинка — кровь с молоком.
— Как вас зовут, напомните?
— Раиса.
— Так что, Раиса, скажете?
— Точно не скажу… Но пару раз он с кем-то прогуливался. Кажется, из финотдела…
— Финотдел, значит… Понятно.
В Озерск участковый добрался на попутном молоковозе. Кивнув шоферу, соскочил у отделения… И как раз нарвался на начальника! Суббота еще не была выходным повсеместно, во многих учреждениях считаясь лишь «укороченным днем». Ну а в милиции иногда и вообще все дни были ненормированные.
Еще молодой, стриженный под ежик мужчина, в серой, с короткими рукавами рубашке и летних полотняных брюках, в одиночестве сидел на скамеечке у крыльца и курил сигарету. Это и был Игнат Ревякин, с недавних пор — начальник Озерского отделения милиции.
— Здравия желаю, товарищ майор! — Сорокин хотел было козырнуть, да вспомнил про забытую дома фуражку.
Впрочем, майор на такие мелочи внимания особо не обращал — главным для него всегда было дело.
— А, Василий, садись. — Ревякин протянул красную пачку «Друга». — Кури.
— Спасибо, — не отказался участковый. — Да похоже, не криминал. Нырнул после баньки и пробил себе череп! Бывает.
— Случается… — Начальник, соглашаясь, кивнул и протянул руку: — Дай-ка…
Взяв материалы, быстро просмотрел протокол осмотра, пару-тройку объяснений… Вскинул глаза:
— То есть прямых свидетелей нет?
— Нету, товарищ майор, — закурив, развел руками Сорокин. — Зато косвенных выше крыши. Думаю, до понедельника подождать — и отказной… Как раз и эксперт справку напишет. Дело-то выеденного яйца не стоит. Очевидно ж все.
— Да ясно. — Докурив, Игнат выбросил окурок в урну и поднялся. — Ну, раз уж короткий день…
— Так я тогда домой пойду.
— Давай! Да! Вы когда с Дорожкиным табличку смените? — вдруг вспомнил начальник. — До сих пор у вас «участковые уполномоченные» висят. А надо по-новому: «инспекторы»!
— …или инспектора.
— Или инспектора… — Ревякин чуть помолчал. — А как правильно-то?
— Не знаю, товарищ майор.
— Вот и я не знаю… Ладно, в школе потом у учителей спросите. Пока не меняйте!
— Понял, товарищ майор… Так я поехал?
— Давай.
Просияв, Василий сбегал в кабинет, запер материал проверки в сейф и прибежал в дежурку:
— Иван Никанорыч! До дому подкинешь?
— Некому. На обеде все, — не отрываясь от разгадываемого кроссворда, меланхолично отозвался дежурный.
— Ну, раз на обеде… И Дорожкин, похоже, еще не вернулся.
— Нет, не вернулся… Василий! Стой! — Глоткин вдруг встрепенулся. — Итальянский революционер на «тэ». Из восьми букв.
— Хм… Тибул?
— Сам ты Тибул! Говорю же, из восьми букв! А Тибул, между прочим, гимнаст из кинофильма! А кто же революционер-то…
— Тольятти, — проходя мимо, с усмешкой бросил Ревякин. — Завод-то построили… «Жигули»… На нашем Металлическом комплектующие выпускать начали!
…Уже дома, точнее сказать, на квартире Сорокин быстренько переоделся в гражданку, попил холодненького — из погреба — молочка, оставленного на столе хозяйкой, и, вытерев губы, побежал на автостанцию — успеть на обеденный автобус.
Успел. Автобус, правда, оказался так себе: старый «ЗиЛ–155», дребезжащий и душный, да еще народу… Суббота — и пэтэушников ехало до черта, да и так людей хватало. Еще по пути, в Огонькове, набились, хотя казалось: куда уж больше-то? Вместо обычных полутора-двух часов ехали два с половиной. Хорошо, не сломался еще автобус, а то мог бы запросто.
Выпрыгнув в Тянске на первой же остановке, Сорокин вытер пот носовым платком и, купив в ларьке бутылку лимонада «Саяны», тут же ее и охоботил быстрым жадными глотками. Так и не напился: сладкий лимонад, чай, не пиво! Зато как раз подошел другой автобус, городской. Кругломордый, с покатыми скулами, «львовец» — «ЛАЗ». Бордовый, с белыми полосами. И главное — полупустой! Там кресел-то в салоне много.
Показав шоферу удостоверение, Василий уселся на переднее сиденье и поехал дальше — кум королю, сват министру.
В небе, прячась за деревьями, сверкало жаркое, уже почти летнее солнце. По тротуарам прогуливались девушки в летних открытых платьях и мини. Кое-что и на шпильках. Вот, вот эта блондиночка хороша! И вон та брюнетка… И… и…
Разливалась по всему телу этакая щемящая нега, предвкушение еще только предстоящего свободного вечера и последующего за ним выходного. Лежи себе на диване, телик смотри! Никаких тебе хулиганских разборок и прочих кастрюльных дел. Никакого, черт бы его побрал, Озерска! Вот ведь дыра…
Проработав уже около года, Сорокин так и не стал в отделении своим, да, честно говоря, особо и не стремился. Все ждал перевода. Хотя вроде бы и коллектив там был нормальный, и новый начальник — вполне себе, без закидонов… Однако же — глушь! Глушь. Где могут жить только…
«Только медведи и Бальзаминовы!» — неожиданно для себя вспомнив цитату из популярного фильма (пускай, может быть, и неточную), молодой человек неожиданно повеселел и, выйдя из автобуса, даже стал что-то про себя напевать. То ли Высоцкого, то ли Битлов… Нет, скорее — «Поющих…»! На мотив частушек «Ярославских ребят»…
— Мы поющие гитары… Я поющий барабан…
Черт! Вот уж тебе — барабан! Двоюродная тетушка же звала завтра на обед. Надо бы уточнить время… Глядишь, и дядюшка обрадует…
Позвонить, срочно! Вон, на углу — автомат… Но очередь… Следующий, как в кино, — «через два квартала»… А! У редакции газеты «Серп и молот» вроде бы был… Ага, вот она, будочка! И никого…
Ну-у, вот и здесь облом — трубка-то срезана. Х-хулиганье! И куда только милиция смотрит?
Что ж… Если в редакции хоть кто-то есть…
Редакция районной многотиражки «Серп и молот» (в народе — «Рога и Копыта») располагалась в самом центре старого города, на углу Советской и Чичерина, рядом с Дворцом пионеров и галереей торговых рядов — памятником архитектуры восемнадцатого века. Прямо напротив виднелось массивное здание кинотеатра (бывший собор), чуть дальше — контора пригородного лесхоза и склады.
Насколько знал Сорокин, коллектив редакции состоял из шести человек: главреда (он же и выпускающий редактор) Евстратова, секретаря, художника и трех сотрудников «от скуки на все руки». Очеркисты, эссеисты, фотографы… когда надо — и репортеры. Настоящие акулы пера, журналисты-газетчики!
Они бы должны бы…
Есть! Вон, у лестницы курят! Видать, срочно что-то в номер добивают, сдают. Модные все парни — патлатые, в вельветовых брюках…
Василий выхватил из кармана ксиву:
— Ребята! Срочно позвонить — милиция!
— Видим, что милиция. — Журналисты приветливо улыбнулись. — Да мы вас с прошлого года помним. — Звоните, конечно. Там, слева по коридору, кабинет…
Ну, слава тебе…
Мысленно перекрестившись на кинотеатр «Пионер» — бывший Борисоглебский собор, лишившийся маковок и крестов еще в тридцатые годы, — участковый рванул по лестнице вверх…
— Тетя Фая? Фаина Петровна? Это я, Вася… Да племянник ваш! А, узнали… Ага, в два часа, значит… Еще и Леночка будет? Отлично… Что-что? Чтоб обязательно был? Да буду, буду, потому и звоню… Ах, у дяди для меня добрые вести… Ох… как хорошо-то! Не сглазить бы.
д. Лерничи (около 60 км от Озерска)30 мая 1970 года, суббота
— Девчонки, а правда, у вас вода уже теплая? — оглянувшись на двух своих подружек, прищурилась от солнышка худенькая девчушка лет четырнадцати. По всему — городская: светло-зеленые шортики, модная футболочка с гербом ГДР. Ножки-ручки бледные — не успела еще загореть, волосы золотистые разлетелись по плечам… Растрепа! Впрочем, это прическа такая.
— Ну, мы уж купаемся, да-ак! Лед-то давно сошел, с неделю как.
— Дак и солнце-то, эвон! Пали́т!
Подружки-ровесницы явно были местные, деревенские: простенькие сатиновые платьица «на каждый день», косы… Шорты бы никакая сельская девушка ни за что б не надела — засмеют, да и позору не оберешься!
Одна деревенская — с косичками темно-русыми — Галя, вторая — шатеночка, с «каре» — Люся, Людмила то есть. Обе босые, городская же — Лерочка Иванова — в шикарных импортных босоножках. «Цебо», Чехословакия, — не хухры-мухры!
Да и по разговору девочки различались: местные повышали голос к концу фразы — так что непонятно было, то ли утверждают, то ли спрашивают. И вот это еще постоянное — «да-ак» и множество непонятных местных слов — почти все наполовину, а то и на все сто, коренные вепсы — старинный угро-финский народ. Язык-то, правда, подзабыли уже — одни пожилые и помнили, говорили. Но «дянки» — «рукавицы», «липка» — «бабочка», «дивья́» — «хорошо» — эти слова и в Озерске все знали, перевода не требовалось.
— Лера, вон, пришли уж! — Галя указала рукой, вперед, где за соснами и можжевельником плеснула в глаза сверкающая просинь. — Вот и озерко уже… Это Алексеевское, Капш-озеро — с другой стороны.
— А почему Капш? — похлопала глазами Лера.
— Потому что река из него вытекает — Капша. — Вторая местная, Люся, снисходительно улыбнулась. Что с них, городских, взять-то? Элементарных вещей не знают… а умеют — еще меньше. Вернее, почти ничего. Ни корову подоить, ни траву покосить на сено, даже козу на выпас выгнать — и то… Совсем не приспособленные к жизни. Зато гонору! «А вот у на-ас в городе ли-ифт, кинотеа-а-атр, пра-ачечная… А еще — не какой-нибудь там керогаз, а плита газовая».
Впрочем, Лера-то еще была ничего — это потому, что родственники у нее из деревни. Ее бы подкормить малость, одеть по-нормальному, корову доить научить…
— Ой! Укусил кто-то! — Хлопнув себя по бедру, Лерочка болезненно скривилась. — Да больно же как! Оса, наверное…
— Коли б оса — ты б так тут подпрыгнула — ровно балерина! — тряхнув косами, хмыкнула Галя. — Верно, слепень. Или овод… Ну, что девчата? Купаемся?
— Ага!
— Лера, Люся! Во-он по той тропинке — наперегонки?
— Да запросто!
— На ста-арт… внимание… Марш!
Девчонки дружно сорвались с места… Бежали хорошо. С хохотом, с шутками, с прибаутками.
Как ни странно, вперед вдруг вырвалась Лера! Этот вот городской никчемный воробушек. Пока деревенские булочки «тюхали», городская словно лань пронеслась! Минут пять подружек на бережку дожидалась.
Те явились наконец. Запыхавшиеся. Дух перевели — переглянусь:
— Лерка!.. — Ты как… так бегать умеешь?
— Так занимаюсь же! — Лерочка рассмеялась. — У меня по легкой атлетике — второй юношеский разряд!
Разувшись, девчонка подошла к озеру, потрогала воду ногою и тут же отдернула:
— Брр! Холодно как!
Галя же с Люськой и пробовать ничего не стали. Скинули платьица да в купальниках бегом в воду — только брызги кругом да визг!
— У-х-х!
Нырнули… вынырнули… Поплыли. Галя — саженками, Люська — по-собачьи… Довольные! Помахали подруге рукой:
— Лера, иди к нам! Водичка теплая — привыкнешь.
Горожанка спокойно отказалась:
— Нет уж, я ангину только что перенесла. Не хватало еще к лету ближе…
— Ну, как знаешь!
— Я так, пройдусь или на бережке посижу.
Спустившись к воде, Лерочка нагнулась… Что-то там такое было, у старых мостков. Сетка, что ли? Да не одна! А ведь лов такими сетями запрещен — в деревне об этом все знали. Но многие ловили тайком. А может, это и не…
— Ах ты, тля! Вынюхиваешь?
Кто-то подбежал сзади и толкнул девчонку в реку! Кто-то большой и тяжелый… Подбежал, толкнул. Пахнуло чем-то таким, резким…
Валерия не успела сообразить, как очутилась в омуте… от испуга и студеной воды свело ноги. Еще немного и…
А гад убежал, скрылся в кустах, Лера его даже не разглядела, не успела просто.
Едва вынырнула:
— Э-эй! На помощь, э-эй!!!
— Лера-а! Лера-а! Ты где-е?
Ага… вон и подружки! И шум какой-то — мотоцикл!
— Ле-ера!
Подбежавшие подружки вытащили девчонку на берег.
— Лерка! Ты… ты как тут? Что с тобой?
— Девчонки! — обнимая подружек, Лерочка не сдержала слез. — Девчонки… Меня… Гад какой-то подбежал, толкнул… Едва не утонула! Если б не вы бы…
— Вот же варнак!
— Да кто «он»-то?
— Да я не видела… Он сзади. А потом, видать, вас испугался… И там мотоцикл еще…
— Мотоцикл? Так дорога-то рядом… — Галя обняла подругу за плечи, заглянула в глаза. — Ой, Лерка, надо взрослым все рассказать!
— Мотоцикл! — встрепенулась Люська. — Кажется, милицейский… Ну да — голубой!
— Эй, эй! Сюда! Сюда-а! Скорей!
Девчонки дружно замахали руками.
Мотоциклист их заметил, повернул, покатил прямо через золотистое от одуванчиков поле…
Тяжелый «Урал» остановился возле девчонок. Из коляски торчал спиннинг. Заглушив двигатель, мотоциклист снял шлем… Парень как парень. Светленький, симпатичный. В милицейской серо-голубой рубашке с новенькими капитанскими погонами.
— Ой, дядя Игорь! — узнав милиционера, обрадовались деревенские.
— Товарищ участковый!
— У нас тут…
— У нас тут такое!
— Лера, скажи!
Лерочка быстренько рассказала…
— Сети, говоришь?.. Толкнул, значит, в воду… — тут же уточнил участковый. — Лицо, фигуру не разглядела? Во что одет?
— Говорю ж — он сзади налетел! Толкнул и… И так резко исчез! Я пока в себя пришла — а уже и нет никого…
Вытащив браконьерские сети, участковый инспектор Игорь Яковлевич Дорожкин в ходе дальнейшего осмотра обнаружил лишь примятую траву, да рядом, на дороге, след от велосипедных шин. Точнее — следы… Хотя браконьер мог и на лодке приплыть. Девчонку в омут толкнул! Вот же сволочуга! Ну подумаешь — лосось.
Найти! Обязательно надо найти. Не факт, что деревенский… Кругом леспромхозы, шабашники-сплавщики… И двадцать километров до большой судоходной реки! Эх, жаль, девчонка ничего толком не разглядела. Ну, понять можно — разглядишь тут…
— Говоришь, сильно толкнул? — вернувшись, поинтересовался капитан.
— Да, сильно. — Лерочка уже пришла в себя и отвечала охотно. — У меня аж дух захолонуло! Чуть ребро не сломал.
— В медпункт надо, — покачал головой Дорожкин. — Лезь в коляску, довезу…
— Я, может, сама лучше дойду? С подружками?
Милиционер улыбнулся:
— Так я вас всех скопом и довезу. Две — в коляску, одна — в седло… В медпункте и опрошу… Ну что, готовы? Поехали!
Зарычав двигателем, мотоцикл плавно покатил по желтому лугу…
Как раз по этому-то делу Дорожкин и прикатил в эти края — поискать браконьеров, недавно улизнувших от патруля рыбнадзора. Ловили, гады, лосося — краснокнижную рыбу — и, что самое гнусное, сетью и даже с помощью электричества! В промышленных почти масштабах. Значит, должен быть налажен сбыт, и тут бы неплохо было подключить оперативника, Макса Мезенцева, студента-заочника, не так давно получившего наконец погоны младшего лейтенанта милиции. Дражайшая супруга Дорожкина Катя приходилась Максу младшей сестрою. Такая вот выходила семейственность.
Кроме браконьеров Игорь еще собирался проверить весь свой подучетный элемент, всех ранее судимых. Ну, чтоб два раза не ездить, да и вообще, одно другому не мешало. Тем более рыбки-то по пути половил власть! Щучки, налимы, хариусы… форель… Встретил, так сказать, первую зорьку и даже кое-что успел закоптить!
Медпункт работал и по субботам. Правда, только до обеда.
Остановившись у дощатого домика, выкрашенного в облезлый голубоватый цвет, Дорожкин принялся накрывать коляску брезентом. Что-то не понравилась ему появившаяся над озером тучка. Мало ли, вдруг дождь пойдет?
— Не пойду! — у самого входа неожиданно уперлась Лера. — Не болит у меня ничего. И вообще, я врачей боюсь!
Подружки переглянулись и прыснули.
— Так у нас ведь не врач, а фельдшер! — хитро ухмыльнулась Люся. — И ты про него вчера спрашивала.
— Я?!
— Ты, ты! — подтвердив, Галя повела плечом и хмыкнула. — Помнишь, на танцах? Ансамбль наш играл. Дюкины про сумерки пели… А ты такая: «Ой, а кто это за барабанами? Та-акой симпатичный!»
— Ну-у… просто спросила, и что? — покраснела горожаночка. — Нельзя, что ли?
— Да почему? Можно. Спросить не украсть.
Девчонки вновь переглянулись и вдруг дружно, на два голоса, затянули:
Так скажи, зачем, ты скажи зачем,
Ты скажи, зачем мы с тобою рядом!
— Хорошо вы поете! — одобрительно кивнул участковый. — Ну, пошли, что ль…
На приеме никого не оказалось: в совхозе рабочий день, хоть и укороченный. Да и так местные жители летом по медпунктам не шастали — огороды, некогда.
Фельдшер, Алексей Резников, худощавый парень в белом халате и с прической под «битлов», сидел за столом и что-то деловито писал.
— Привет, Леш, — заглянул в кабинет Дорожкин.
— А, Игорь! — Фельдшер оторвался от бумаг. — Случилось что?
— Девчонку посмотришь?
— На предмет?
— Ну… — Участковый ненадолго задумался. — В воду ее столкнули. А там камни, мостки… В общем — синяки, ссадины… И жалуется на боль в ребрах.
Встав, Алексей одернул халат и глянул на притихших у двери девчат:
— Ну, которая?
— Она! — дружно указали на Леру подружки.
— Хорошо! — улыбнулся фельдшер. — Как тебя зовут? Как-как? А, Валерия… А фамилия? Понял… к бабе Дуне приехала. На каникулы?
— Ну-у… не на все… — Лерочка снова засмущалась.
— Что ж, проходи за ширму… А вы, барышни, — на улочку.
В ожидании результатов осмотра Дорожкин уселся на топчан.
— Так… — послышалось из-за ширмы. — Здесь больно? А здесь? Ручки подними… Опусти медленно… Та-ак… Давай-ка теперь йодом… ага…
— Ай!
— Что? Разве больно? Ну, все, все уже… Рисовать умеешь?
— Н-нет…
— Плохо! Ла-адно, ладно, шучу…
Выйдя из-за ширмы, Резников вновь уселся за стол и глянул на участкового:
— Ну что сказать… Синяки, ссадины я обработал… Там еще третьего правого ребра ушиб. Но хорошо бы рентген сделать. Вдруг трещина?.. Валерия! Бабушке скажи: в больницу надо, на рентген.
— В больницу? — На глаза девушки навернулись слезы. — Я… я не хочу…
— Да не боись! — подмигнул фельдшер. — В палату не положат! Ну все, ступай. Если что заболит — сразу же приходи.
— Спасибо… — Лерочка с грустным видом вздохнула и вышла.
— Браконьер? Сетка? Да тут у всех сетки. — Резников задумчиво покивал и покусал губы. — Но чтоб девочонку в омут… Нет, это вряд ли наши… Скорее приезжий кто, шабашник!
В дверь осторожно постучали.
— Можно? — в кабинет заглянула Лерочка.
— Да-да, заходи… Заболело что?
— Нет, что вы… Просто я вспомнила, кто рисует хорошо. Федорова Галина! Ну та, с косами… Позвать?
— Спасибо, не надо пока. — Алексей не выдержал, рассмеялся.
— Ну… — засмущалась Лера. — Я тогда это… пошла…
Скрипнув, захлопнулась дверь.
— Вот и я так с женой своей познакомился, — прищурясь, вдруг вспомнил Дорожкин. — После армии, уже будучи младшим лейтенантом… Ладно, пойду! Да… — Уже распахнув дверь, участковый вдруг оглянулся на пороге: — Леша! А тебе зачем художники-то? Санитарный листок выпускать?
— Хуже! — Тряхнув челкою, фельдшер махнул рукой. — Стенгазету! Посвященную шестнадцатому съезду комсомола. Начмед сказал — чтоб была!
Нужно было поискать гада. Если уже не свалил куда-нибудь на свою шабашку… Вернется? А бог его знает… Но если чужак, заприметят, да. Расскажут. А если свой? Если девчонку толкнул кто-то из местных? Есть, есть тут такие. Хотя бы Сомова взять или того же Гольца… Эти могли, да. Тем более — оба ранее судимые…
Проверку Дорожкин начал с парома, связывающего Лерничи с остановкой рейсового автобуса и вообще — с дорогой в цивилизованные места. Паромщик, Веня Карташов, тоже, кстати, был судимый. Что поделать — «сто первый километр»!
Подкатив к стоящему у мостков парому, участковый заглушил двигатель.
— Как народ, Веня?
— А! Товарищ капитан! — обернулся паромщик, здоровый мужик в расстегнутой до пупа рубахе. — Уезжаете уже? А народ, как всегда, пьянствует! Вчера еще в сельпо «чернила» по рубль две завезли.
«Чернилами» называли дешевое плодово-ягодное вино, конечно крепленое. Водка, да, была дороговата. Самая дешевая, «Московская особая», — два рубля восемьдесят семь копеек, «Столичная» дороже — три шестьдесят две, коньяк — четыре двенадцать. Впрочем, коньяк в деревнях не пили, да и водку — по праздникам, в обычное время больше катил самогон. С чем участковый обязан был бороться!
— Пьянствуют, говоришь? А ты что же?
— А я, гражданин начальник, на работе не пью!
— Молодец!
Ага, не пьешь, как же! Оно и видно, что под хмельком. Эвон, язык развязался.
Что ж, тогда можно и побеседовать… минут десять-пятнадцать…
Все это время участковый потратил зря! Нет, Карташов говорил много и даже местами весьма интересно — только вот не о тех и не о том. Чужих в деревне не видел, кто красную рыбу на электроудочку ловит — опять же, ни слухом ни духом.
Да, честно говоря, по поводу браконьерства капитан ничего толкового от Карташова и не ждал узнать. Здесь, в Лерничах, браконьерил каждый второй, не считая каждого первого. Без всякой оглядки на советскую власть. С другой стороны, местные всегда меру знали.
Жаль вот, чужих паромщик никого не видал…
— А вы что, товарищ участковый, чужаками интересуетесь?
— Девчонку мелкую в омут бросили, — честно поведал Дорожкин. А чего таить-то, всё равно все всё узнают: деревня! — Едва не утопла.
С недобрым прищуром паромщик выплюнул недокуренную папиросу:
— Нашу, что ль?
— Бабы Дуни Барановой внучку!
— Хэх! Вот ведь гад! — Видно было, что Карташов озлобился искренне. — Игорь! Как на духу — узнаю кто, лично ноги повыдергиваю! Уж не серчай! Девчонка-то его узнает?
— Да в том-то и дело, что нет! Говорит — сзади подбежал и столкнул.
Махнув рукой, участковый запустил двигатель.
— Слышь, Игорь Яковлевич! — вдруг закричал паромщик. — Ты насчет чужих-то лучше бы в клубе поспрошал.
— Так открыт клуб-то? Не рано ли?
— Не рано. Сегодня суббота же.
Клуб располагался на пологом холме, в одном здании с сельсоветом — вытянутом одноэтажном, с пристроенной кинобудкой и широким крыльцом в виде классического портика с деревянным колонами и треугольной крышей. В правом крыле размещался сельский совет, в левом — собственно клуб: кинозал и библиотека. По выходным в кинозале сдвигали кресла — получалась танцевальная площадка.
Заведовала клубом Анна Ивановна Дюкина (в девичестве Шмакина), не так давно вышедшая на работу после рождения дочки.
Когда Дорожкин подъехал к клубу, Дюкина как раз прикнопливала к стойке рукописную афишу:
«ВИА “Синие цветы”. ТАНЦЫ»
— Здравствуй, Аня!
— А, участковый… Если насчет той драки, то мы…
Большегрудая, плотненькая, Дюкина вполне осознавала всю свою красоту и власть над мужчинами.
— Да не про драку я…
Сквозь распахнутое настежь окно вдруг послышались раскаты ударных и перебор электрогитары.
Был один парень, и он, как я,
Любил и «Beatles», и «Rolling Stones».
Бродя с гитарой, пел песни их…
— запел кто-то вполне приятным, с хрипотцой, баритоном.
— Отойдем…
Встав, Анна деловито направилась в сторону братской могилы и, не доходя до нее, уселась на лавочку под цветущей сиренью.
— Ну? — Поправив прическу, Анна требовательно посмотрела на милиционера. — Ищешь того, кто Лерку в омут толкнул?
— Оп-па! — всплеснул руками Дорожкин. Не то чтоб сильно удивился, но все-таки… Так быстро не ждал. — А-а, так у вас же фельдшер — барабанщиком!
— Не он первый сказал да-ак! — хмыкнула Аня. — Думаешь, кто афишу рисовал? Девчонки. И Лерка с ними. Да ты, Игорь Яковлевич, не переживай! Коли мы этого гада сыщем — мало не покажется.
— Вот этого-то я и боюсь… Значит, не было чужих?
— Да кто ж его знает? — Красавица повела плечом. — На танцах все наши были. Ну, и кто из города, так все одно, наши — к родичам. А вот в пятницу в сельпо вино дешевое продавали! Тут могли и с делянок привалить, затариться. А там, знаешь, всякого народу полно. Я сама двоих у магазина видела!
С делянок… Поди их проверь. Неделя, не меньше. Да и потерпевшая ничего не видела…
— Ты, Аня, все ж предупреди на танцах. Чтоб поодиночке в глухих местах не шатались.
Раз-два… Раз-два… раз!
Та-та-та-та-та, та-та-та-та-та…
Был один парень, и он, как я,
Любил и «Beatles», и «Rolling Stones».
Об этих песнях только мечтал,
Когда Вьетнам в огне пылал…
— репетировали невидимые глазу музыканты. Самодеятельный вокально-инструментальный ансамбль — ВИА.
— Сергей, здравствуй. — Первого своего подопечного Дорожкин засек недалеко от клуба — тот возился с прислоненным к забору «Минском». Мотоцикл был еще старой модели, черный, с треугольным седлом.
— А, товарищ капитан… — обернувшись, подозрительно прищурился тощий, сутулый шатен с вытянутым угрюмым лицом. Силаев Сергей Иванович. Кличка Сиплый. Год назад освободился. Статья двести шесть часть вторая — «Злостное хулиганство».
— Слышал, чужака ищете?
— Да так…
Вообще-то, Силаев случайно тогда сел — за девчонку на танцах вступился. Так что вряд ли он…
— Постой, ты ж у нас в Тянске, на заводе! — припомнил капитан.
Силаев в знак согласия кивнул:
— На лесном, да. Койко-место в общаге дали, народ кругом хороший.
— А сюда, значит, — дружков навестить?
— Нет у меня здесь дружков! Были когда-то, да сплыли… К знакомой я тут… к одной…
Силаевым, кстати, Дорожкин недавно интересовался — на заводе его хвалили. Что ж, взялся за ум…
— Ладно, Сергей, удачи!
— И вам…
Дальше путь участкового лежал на околицу, к старым леспромхозовским баракам, где давно уже проживали кто ни попадя.
Оставив мотоцикл, участковый прошелся вдоль покосившихся заборов. Вот и крайний барак…
Так и есть! Из распахнутого окна доносились пьяные голоса и звон стаканов.
— А я ему грю: «Так и есть! Ты чё, меня не знаешь?» А тот фраер меня… А я…
— Хватит лячкать, Голец! Наливай лучше!
— Эх… говорил же: надо ящик брать!
— Ничо! Кончится — к Степаниде сбегаем!
— Так она в долг не дает.
— Мне? Даст!
Подойдя ближе к окну, Дорожкин принюхался: явственно пахло жареной рыбой. Ага-а…
— Здравствуйте, граждане судимые! — Пнув дверь, капитан завалил в барак нежданным гостем.
В «Ревизоре» Николая Васильевича Гоголя имелась немая сцена…
Так вот и тут. Еще даже лучше и куда колоритнее!
За застеленным старой газетой столом на убогой кухоньке сидели трое. Хозяин «квартиры» Гольцов — тощий и небритый мужик лет за сорок, в синих отвисших трениках и голый по пояс. Синие тюремные наколки, короткая — почти под ноль — стрижка, мосластое, по-лошадиному вытянутое лицо, оттопыренные уши…
Слева от него, на лавке — осанистый, лет под пятьдесят здоровяк с небольшой седоватой бородкой. Одет как лесоруб или какой-нибудь артельщик: серо-зеленая роба, засаленная кепка, кирзовые сапоги. И это — несмотря на жару! Так за столом и сидел, в сапогах и кепке. Что ж, известный тип — Сомов.
А вот рядом с ним… Молодой увалень в старых широких штанах, завязанной узлом рубахе. Круглое, ничего не выражающее лицо, покатые плечи… Флегматик какой-то! Он и на участкового-то едва глянул…
Да, чесночиной пахло… Так вон он, чеснок, — дольками. Закусывали!
— Здравствуйте, гражданин участковый! — подскочив, елейно протянул Голец. — А мы тут… спокойно себе обедаем, беспорядки не нарушаем… Так, Сомыч?
На столе был полный натюрморт: початые бутылки, вскрытые консервы, пепельница, окурки, лук… даже помада!
— О, тут с вами и дама была? — хмыкнул капитан. — Верно, она и готовила? А ну-ка, что там у нас?
Подойдя к стоявшей на старом керогазе сковороде, Дорожкин поднял крышку:
— Ого-о! Кучеряво живем! Однако — лосось. Ну и кто из вас девчонку хотел утопить?
— Какую еще девчонку? Начальник, на понт не бери!