Озерск — Тянск
Середина июня 1970 года
— Тьфу ты ж, господи упаси! — возмущенно плюнув, перекрестилась шустрая старушка Пелагея Ивановна. Да и как не плеваться-то? Как не креститься? Девки-растрепы на мотопеде! Двигатель рычит, а те, заразы, хохочут, волосы на ветру треплются, не девки, а…
И главное, где? В Рябове! Раньше спокойная деревня была, нынче же — часть города.
— Чего плюешься, Ивановна? — спросила подошедшая сзади знакомая, тоже старушка, пенсионерка колхозная, Клавдия Митрофановна.
Одеты обе одинаково: юбки темные почти до пят, кофты безразмерные да цветастые — а вот вам! — платки. Или, как принято на деревне говорить, «платы́».
— Говорю, чего плюешься-то? — Митрофановна была повыше, но сутулая, Пелагея же — осанистая, низенькая, словно к земле прибитая.
— Девок-то видала, да-ак? — с возмущением бросила Пелагея. — Ноги голы, космы срамны! Тьфу! Еще и этот… с мотором. Ух, некому вожжами-то постегать!
— Себя-то вспомни! — Митрофановна вдруг подбоченилась. — Кто у приказчика трактирного мерина увел?
— Так ить… на беседу-то пешком не поспевали…
— Не поспевали они… Фулиганили — вон что! А то я не помню. Забыла, что ль?
— Дак это когда было-то? До войны, поди…
— До войны, как же! До революции. При царском прижиме! Вспомнила?
— Вспомнила… — приосанилась Пелагея. Улыбнулась залихватски, подвязала платок… — Эх, были времена! Как пели-то, помнишь? «Ране были времена, а теперь моменты, ране были…» Ой!
Спохватившись, старушка поспешно прикрыла рот рукою и украдкой оглянулась: не услышал ли кто? Митрофановну она не стеснялась, та была своя. Стояла сейчас ржала что твоя лошадь — рот до ушей:
— Чевой дальше-то не спела, родна душа? Застеснялася? То-то и оно. А говоришь — девки! Чай, на мерине-то без седла — страшней, чем на мотопеде.
— Дак это… молода была…
— И приказчик сильно нравился! Как же его звали-то? — Старушка задумалась, зашевелила губами. — Никанор?
— Никодим! Совсем ни черта не помнишь!
— Да где уж мне чужих парней…
— А девок чужих ругаешь! — погрозила пальцем Клавдия Митрофановна. — Хорошие девки-то, наши. Обе в Лениграде учатся, да-ак! Сивая — Юлька, соседка моя, на дохтора. А темненькая, подружка ейная, — Женька. Не знаю, на кого. На судью, что ли?
— На судью-у?!
— Аль на прокурора! А ты вот плюешься… Погоди-и-и! Женька эта — Сашки Колесникова дочка.
— Это который из гаража? Хорошой мужик. Осенью ишо мне грузовик — дров привезть — выделил… Дак на готово привезли. — Пелагея заулыбалась. — Дивья́! Сашка — мужик хорошой! Александр Федорович…
Со стороны двухэтажных кирпичных домов, давно уже теснивших старые деревенские избы, вдруг выскочил парнишка на велосипеде. Подросток. Светловолосый, стройненький, загорелый. В синей майке и белых коротких штанах. И да — в кедах. В обычных, за полтора рубля.
Выскочил, проехал чуток — притормозил у старушек:
— Здрасьте! Баба Клава, девчонок на мотороллере не видала? Не проезжали тут? Мотороллер красивый такой, белый с зеленым. Марки «Вятка», старая модель. Не видали?
— Видали, как же! Только что прокатили… Пелагею, вон, едва не с ног снесли!
— Да ла-адно! А куда повернули-то?
— Направо, кажись. К площади.
— Понял… Спасибо, бабули!
Радостно улыбаясь, парнишка погнал себе дальше и даже запел:
— «Хмуриться не надо, Лада!»
— Игорешка, сосед мой, — пояснила Митрофановна. — В десятый, кажись, перешел… А Юлька — его сестра, значить.
— А-а-а! — Пелагея вдруг вспомнила. — Это анжинеров семья-то?
— Их… Ну что? В мага́зин-то заходила? В ближний? Сахар там есть?
— Да есть вроде сахар… кусковой…
— Не-е! Мне не кусоковй. Мне рафинад надо!
— Самогон, что ль, удумала гнать? Да шутю, шутю же! Совсем ты, Митрофановна, шуток перестала понимать.
Женькина подружка Юля Сидорова вместе с братцем Игорьком и родителями жила на самой окраине города, в бывшей деревне Рябово, в трехкомнатной квартире на первом этаже. Обычная квартира: домотканые половички, скромные ковровые дорожки, в прихожей, на стене — чеканка под старину и выжженный на деревянной дощечке портрет Есенина с трубкой, в большой комнате — Хемингуэй с бородой! На книжных полках — Маяковский, Пушкин и толстые серо-голубые томики журнала «Новый мир».
В прошлом году Юлька поступила-таки в санитарно-гигиенический институт и сейчас сдавала летнюю сессию. Высокая блондинка с распущенными волосами, она выглядела даже чуть старше Женечки.
…Пока бабули препирались и вспоминали прежние времена, Игорь быстро крутил педали… И вот увидал знакомый мотороллер — уже на другом конце городка, у промтоварного магазина ОРС. Точнее — у крыльца. Ну как же по пути да не заглянуть-то? Вдруг там какой дефицит? Плащики болоньевые на прошлой неделе выкидывали… Живо смели! А еще, говорят, колготки были…
Поднажав, Игорек покатил в горку…
И когда наконец подкатил к магазину, девчонки как раз спускались с крыльца. Две подружки-студентки. Обе стройненькие, глазастые! И прически похожи: «я у мамы вместо швабры», как говорил Игорек. Ну да нет — просто волосы распущены по плечам, а на глаза — челка, как у киноартистки Ирины Азер[2]. Обе одеты почти одинаково: короткие летние платьица, ну и очки. Черные, модные! Как у безвременно погибшего польского артиста Збигнева Цибульского[3], который в «Девушке из банка» и много где еще играл… Многим девчонкам в СССР нравился…
Девчонки…
Женя — постарше на пару лет, но выглядит, пожалуй, даже моложе — щуплая. Но девчонка красивая — глаз не оторвать! Правда, строгая: студентка, на юридическом факультете учится. Через пару лет и окончит уже…
— Уф! Еле вас догнал! — глянув на подружек, улыбнулся Игорь. — Вот бы мне тоже мопед бы! Хотя бы «ЗиФ». Нет, лучше, конечно, «Ригу»…
Слушая братца, Юлька рассмеялась:
— Ишь ты, «Ригу» ему! Крути педали — здоровей будешь. Кстати, ты ситро не забыл?
— Ой!
— Вот! Так и знала. Придется в продуктовый заскочить…
…В продуктовом оказалась очередь. Небольшая, человек двадцать.
Юлька насупилась:
— Ой, Женя! Мы тут до обеда простоим… Слушай! Там же, на базе, буфет есть! Если что — там что-нибудь попить и купим. Без всякой очереди!
— Ну? — хмыкнул Игорек. — Погнали, что ли?
— Ага…
Женька уселась за руль. Затрещал двигатель. Вообще-то уже пару лет как полагалось ездить в шлеме. Даже на мотороллерах! Но, говорят, ГАИ девчонок не трогала.
Женькин папа, Александр Федорович, работал заведующим межведомственным гаражом. Александр Федорович, прозванный еще фронтовыми остряками Керенским, сильно хотел второго ребенка — сына… А родилась Женька… в которой папа души не чаял и научил всему, что знал и умел сам и что было вообще возможно для девушки. В том числе — водить машину и мотоцикл. Женьке это очень нравилось, она вообще была разносторонне развитым ребенком: музыкой увлекалась, покупала пластинки… Поначалу только советские, но…
Потом появился Алекс — он же Алексей (Лёха) Кошкин, известный озерский стиляга, учившийся на два класса старше Женьки. Вот на почве любви к музыке они и спелись! Алекс исправно снабжал свою юную подружку самодельными пластиночками на рентгеновских снимках — «на костях». Именно через Кошкина Женька познакомилась не только с многочисленными рок-н-роллами, но и с «Битлз», в свою очередь именно Женя давала послушать Алексу джаз и «французов». Не только выпущенного в СССР Ива Монтана, но и то, что в Союзе не выходило: Генсбура[4], Франс Галь[5], Франсуазу Арди[6]. Все это богатство в виде маленьких, с большой дыркой, пластиночек для музыкальных автоматов привозил ходивший в загранку муж старшей сестры, живущей в Риге.
Что же касаемо так называемых личных отношений… то их не существовало! Слишком уж юна еще была Женечка! Да и Алекс особо в воздыхатели и не напрашивался, скорее ему было просто приятно с Женькой общаться. А с кем еще поговорить о Гленне Миллере[7] или сравнить Билла Хейли[8] с Элвисом Пресли.
А еще — о «Битлах»…
Лет пять назад о «Битлз» в Озерске только двое и знали — Женька и Алекс. Даже как-то вместе зашли в библиотеку почитать ругательную статью о «Битлз», напечатанную в журнале «Крокодил». Статья называлась «Жучки[9] —ударники и жук-претендент», в ней «Битлз» почему-то сравнивались с сенатором Барри Голдуотером и предсказывалось, что «жучки» не смогут долго продержаться на гребне успеха: «не тот калибр».
На эту тему юные озерские меломаны даже расспорились: Алекс утверждал, что «Битлз» еще себя покажут, Женька же считала, что «поживем — увидим». Тем не менее те битловские песенки, что она слышала, девчонке очень даже пришлись по душе.
А еще у Женьки был мотороллер! Сверкающая лаком, зеленая, с белыми крыльями «Вятка ВП–150», копия знаменитой итальянской «Веспы». Отец подарил на восемнадцатилетие. Уж да, Александр Федорович знал, что подарить дочке! Купил задешево — вроде как хлам, потом в гараже с мужиками восстановили, покрасили — и вышло хоть куда! Дочь шофера, Женечка легко управлялась с автомобилями, даже как-то пришлось на автобусе, старом кавзике на базе «ГАЗ–51», ездить… Что уж говорить о мотороллере? Права получила сразу.
…Затрещал двигатель. Усевшись на сиденье, девчонка плавно прибавила газу, и «Вятка» резво покатила по улице, поднимая желтую пыль. Толпившиеся на углу, у колодца, тетушки, конечно, головы-то повернули… но не осуждали — привыкли.
Ах, как славно было ехать — лететь! — чувствуя на себе восхищенные взгляды проходивших по тротуару… Когда тебе чуть за двадцать и ты точно знаешь, что живешь в самой лучшей на свете стране, где все пути открыты и жизнь кажется прекрасной и удивительной!
Как это здорово, когда ветер в лицо, а волосы развеваются за спиною!
Женечка, как и все в провинции, ездила без шлема, но аккуратно. Как учил отец, все ж таки — дочь шофера, а гоняют почем зря одни бездельники и пижоны.
Оставив «Вятку» наверху, у базы, девушки дождались Игорька и спустились вниз, к озеру…
— Ничего себе! Красота-то какая! — поправив очки, искренне восхитилась Женя. — Корпуса… Пирс! Мостки! С них же нырять можно!
— Один, говорят, нырнул… — помрачнел Игорек. — Прыгнул — и обратно не выплыл. Отец рассказывал. Недавно совсем было. Пару недель назад, что ли.
Юлечка покивала:
— Да, был такой случай. Не наш утонул — чужой, с завода. Говорят, молодой. Жить бы да жить. Наверное, пьяный…
— Ужас какой! — ахнула Колесникова. — Ну-у… надеюсь, ни с кем больше такого не случится!
— Да уж… А народу-то… Понятно — воскресенье! Вот, тут место хорошее… Игорь, давай покрывало!
— А там это что? — Раздеваясь, Женька вытянула шею. — Неужели прокат лодок?
— Он самый и есть! — солидно пояснил Игорек. — Потом покатаемся? Я на веслах могу…
Денек нынче выдался славный — солнечный, жаркий, летний! Вообще-то редкость для этих широт, тем более в июне.
— Классный у тебя купальник! — Парнишка скосил глаза на Женьку… — И фигурка тож ничего!
— Ох ты ж и ловелас, однако! — дружно рассмеялись подружки. — Ну что? В воду?
— Айда-а!
Желтый горячий песок. Прозрачная водичка… Брызги… Уфф! Не так уж и тепло! Ну так — родник…
— Же-ень! Ты чего не ныряешь-то?
— Сейчас…
— Жень! Давай, плыви к нам!
— О, какие люди!
Знакомых оказалось много. Но незнакомых — больше. Все же заводская база… Хорошо еще местных пускали. Ну, о том изначально договор был.
Накупались… Чуть подзамерзли, да. Выбрались на бережок, разлеглись на покрывале…
Черт, слепень! Да как больно-то!
— Айда на лодку! — позвал Игорек.
Покатались. Поплавали. Позагорали. Из репродуктора гремела популярная песня:
В каждой строчке только точки после буквы «л»…
Ну здорово же! Здорово!
Девчонки пошли в буфет, благо, здесь рядом. От пляжа вверх — метров с полсотни…
Вообще-то сбегал бы и Игорь, да подружкам захотелось пройтись. На людей посмотреть, себя показать, чего уж!
Вот и буфет…
«Пейте томатный сок!» — гордо возвещала повешенная за прилавком реклама.
Ну да, уже толпилось человек десять, да еще с детьми…
— Молодой человек, дайте нам, пожалуйста, томатного соку!
— Мама, я не хочу соку! Хочу лимона-а-ад!
Наконец дошла очередь и до подружек…
— Нам, пожалуйста, лимонад «Буратино» и… и все!
— Здравствуй, Женя! — отсчитывая сдачу, вдруг улыбнулся бармен. — Не узнаешь?
Колесникова сдвинула на лоб очки и прищурилась:
— Аскольд! Ну да, тебя не узнаешь…
Федоров Аскольд… Учился класса на три младше. Аглаи Филипповны, учительницы пения, сынок. Оттого и имя такое. Ну, как в опере «Аскольдова могила». Какой стал импозантный! Высокий, волосы на пробор тщательно расчесаны. Белая рубашка с «бабочкой»…
— Значит, ты здесь теперь?
— Ну, пока, до армии… А ты в Ленинграде, говорят?
— Да, там.
— Ты заходи как-нибудь на буднях… Все народу поменьше.
Так толком и не поговорили. Понятно — очередь…
— Знакомый? — по пути к пляжу спросила Юлька.
— В школе вместе учились.
— А-а… Так-то ничего, симпатичный.
— Он после десятого в консерваторию собирался… вроде…
— Значит, не собрался… Ладно, там, верно, Игорек заждался уже!
Опять от меня сбежала
Последняя электричка… —
грохотал репродуктор, —
И я по шпалам, опять по шпалам
Иду домой по привычке!
Девчонки — кто помладше — у волейбольной площадки танцевали твист…
«Сегодня, четырнадцатого июня, по всей стране проходят выборы в Верховный Совет СССР восьмого созыва. Нерушимый блок коммунистов и беспартийных…»
Приподнявшись на стуле, Катерина выключила радиоточку, а заодно помешала варившуюся на электроплитке кашу. Кухонька, конечно, была маленькая, но уютная. Накрытый красивой скатертью стол, новые занавески, герань на подоконнике… еще какие-то цветы в висевшем на стене кашпо, рядом — подаренная кем-то чеканка и Светкина фотография в забавной самодельной рамке. Светка — Катина дочка, милый малыш лет двух, — сейчас спала в дальней комнате. Сама же хозяйка сидела на кухне с гостьей — Колесниковой Женькой, давней своей подружкой. Как водится, болтали… Катин муж, капитан милиции Дорожкин, отправился к теще — поправить забор.
— Они с Максом еще крышу перекрыть собирались, — помешав кашу, вспомнила Катерина. — Уж и не знаю, успеют ли? Плохо, когда один выходной! У нас вот, на молокозаводе, два!
Женька ничего не ответила, лишь глянула в окно на промчавшегося мимо мотоциклиста… и незаметно вздохнула. Вот ведь Катька! Одноклассница, лучшая подруга, ровесница… А уже и замуж успела выйти, и дочку родить и… и у себя на работе — профорг! И квартиру дали… Да выглядит — яркая грудастая блондинка — кровь с молоком! Женечка по сравнению с ней — щуплый подросток… а уж грудь…
А впрочем — позади третий курс юрфака! Не хухры-мухры. Уже неоконченное высшее, скоро и на работу… Следователем или помощником прокурора… опять же, в любую организацию — в юротдел… Нет! Лучше следователем — интереснее! Так, как Алтуфьев… или даже Пенкин Сережа…
— Ты сейчас-то на каникулы? — разливая чай, осведомилась хозяйка.
— Нет. На практику.
— Опять в милицию?
— На Металлический завод, в Тянск.
— Че-го? — Глянув на подругу, Катерина удивленно приподняла левую бровь и расхохоталась. — Слесарем, что ль?
— Сама ты слесарь! В юротдел… Бумажки перебирать — что там еще делать-то? Но практику пройти надо. Кстати, знаешь, кто там начальником? Марта Яновна, Владимира Андреевича Алтуфьева жена. Ну, следователя прокуратуры, помнишь?
— Да помню, — отмахнулась Катя. — Жень! Ты на выборы-то ходила?
— Так перед тем, как к тебе…
— Несознательная! А мы с Игорем — в полседьмого! Горошек венгерский в буфете купили, четыре банки! И еще — две баночки красной икры. Там по одной в руки давали.
Гостья шмыгнула носом:
— А я пришла — там одни бутерброды остались.
— Дольше спи! Наши, с молзавода, отчитались: уже к восьми часам все проголосовали! Первее милиции!
— Молодцы.
— А то!
— А я, вообще-то, не спала, — несколько обиженно протянула Женя. — Юльку Сидорову вчера встретила — сегодня на пляж сговорились отправиться. Вот с утра и съездили.
— А куда?
— Да на заводскую базу. Красиво там. И буфет есть. И лодки… Недавно открылась. Правда, говорят, кто-то уже успел утонуть.
— А, слыхала. — Катя покачала головой. — Ты печенье-то бери — вкусное… А на утопленника Сорокин выезжал. Он и оформил. Погибший — молодой совсем! Говорят, не особо и пьющий.
— Жалко, когда вот так.
— Да уж! А Игореша в тот день в Лерничи ездил, по поводу браконьеров. Нашел! Знаешь кто? Гольцов с Сомовым!
— Неприятные типы. Оба! — передернув плечами, поежилась Женька.
— И с ними еще наш, озерский… Федька Курицын. Ну, помнишь, был такой второгодник, шпана. Сразу после школы за грабежи сел, и вот — вышел… Но он вроде не при делах — просто заглянул к Гольцову в гости. Там у него родичи, в Лерничах…
— Погоди, погоди — Курицын? Это увалень-то такой… Тюленем еще звали, Тюлей… — Гостья задумалась. — Он, по-моему, с Дылдой хороводился… ну, с Евсюковым, который давно сидит.
— Он и с Кошкиным дружился, — подливая чай, усмехнулась Катя. — С битником нашим, с Алексом! Помнишь?
Алекс…
Еще б не помнить! Они с Женькой потом спелись на почве любви к модной музыке… Женечка-то та еще была меломанка!
— С Алексом и я дружила… Интересно, где он сейчас?
— Говорят, в Ленинграде, где-то в ресторане играет.
— Молодец, коли так.
Колесникова прикрыла глаза, мечтательно улыбнулась и тут же дернулась:
— Только с Тюлей он не дружил! Курицын ведь как? Откуда не гонят — там и он. Угрюмый, слова не вытащишь. Тюфяк!
— Это точно… Ой, Женька! — вдруг встрепенулась Катя. — Главное-то забыла сказать! Игорь говорил: в Лерничах кто-то девчонку чуть было не утопил! За то, что сети его нашла. Подкрался у речки сзади — и столкнул прямо в омут! Это с кручи-то! Так и не нашли, кто.
— Там найдешь! — гостья поставила чашку на стол. — Шабашников на лесосплаве сколько! Да еще с реки могут прийти. С пароходов, с барж…
— Вообще-то — да… Слушай! А у меня ж для тебя подарочек есть! В мае еще купила… Погодь!
Убежав в комнату, Катерина тут же вернулась, вручив подружке небольшую грампластинку в серо-голубой упаковке…
— Ого! Том Джонс! — целуя подругу, радостно ахнула Женька. — «Лай-лай-лай… Дилайла…»
— Женя, привет!
Девушка едва успела поставить мотороллер, как кто-то открыл калитку… Хм… Кто-то…
— Здравствуй, Макс. Что, перекрыли крышу?
— Наполовину, — улыбнулся молодой человек.
Максим Мезенцев, старая школьная любовь… Старший брат Кати, оперативник местного ОВД. Высокий, красивый, с пышными темно-русыми волосами, подстриженными вполне по моде, он сильно напоминал какого-то знаменитого артиста. Нет, не Цибульского и не Алена Делона, но…
— Наполовину? — Женька округлила глаза. — А если сегодня дождь?
Максим повел плечом:
— Да вроде бы не обещали… Понимаешь, толь кончился. Так мы решили завтра, на обеде… Там работы-то — всего ничего. Слышь, Жень… А пошли погуляем! К озеру сходим, на мостки… Ведь не так и поздно еще.
— А пошли! — махнула рукой девчонка. — Только я домой забегу. Родителей предупрежу да, наверное, переоденусь — комары ж!
Да уж, в открытом платьице-то запросто могли все плечи покусать! И пусть косятся бабуси на узкие брючки, пусть!
Они и косились. Хотя не только они…
— Ну, Женя! Потрясно выглядишь.
— Да ты что!
Хохотнув, девушка взглянула на небо: ходили, ползали уже какие-то облака и нехорошие тучки. И впрямь — как бы дождь не начался!
— Да разнесет все! — улыбнулся Максим. — Вон, ветерок… Ну что, на Среднее? На мостки?
— Так там сейчас народу…
— Я знаю, где нет… Правда, там мостки так себе…
— А! У старой пекарни! Там красиво. Идем!
Миновав автостанцию и шумную даже в это время площадь, молодые люди спустились к озеру, уселись на лавочку под березой. В заводи, в гладких водах, отражалось рыжее вечернее солнце. В камышах крякали утки.
О чем только вот было говорить?
Честно говоря, Женя Максиму нравилась. Особенно сейчас… А вот как он ей? Нет, классе в седьмом Женька была в Максима влюблена по уши — и он это знал, сестра по секрету сказала. Да и так можно было догадаться по всему. Но тогда… семь лет назад, что ли… Да — семь. Тогда в их одиннадцатом «Б» появилась она… Лидия Борисовна. Учительница французского языка, практикантка… в которую Максим влюбился без оглядки! Прямо-таки и ухнул, как в омут.
Лидия Борисовна… Лида… поначалу скромненько сидела на задней парте, а уроки вела старая «француженка», Маргарита Александровна, по прозвищу Марго. Все парни в классе тогда смотрели на юную и красивую Лидию! Оглядывались, перешептывались. Потом Марго уволилась, переехала в другой город… А Лидия Борисовна осталась… на свою погибель! Эх, как же жаль!
Еще была Вера Енукова, из параллельного класса. Веселая хохотушка и красотка, каких еще поискать! Как встретил ее сразу после армии… Светлые волосы в каре, синяя короткая юбка, светло-голубая блузочка из нейлона — последний писк моды. Они узнали друг друга. Обрадовались, разговорились… И Макс не поехал домой — заночевал в общежитии у Веры. Потом приезжал все чаще и чаще, думал даже перебраться в Тянск. Да и перебрался б, если бы… Если б случайно не увидел Веру с другим. Старый, но при машине и при деньгах… А Вера и не стеснялась и ничего не скрывала. Макс ушел тогда как оплеванный…
И вот теперь — Женька. Как она выросла, похорошела, такая стала — не подойти! Не то что тогда, в седьмом классе. Интересно, у нее кто-то есть? Там, в Ленинграде. Она сама не рассказывала, а спрашивать как-то неудобно. Да! Еще был Тынис, эстонец из группы собирателей финно-угорского фольклора. Парень из экспедиции. Хотя Женька тогда была еще мала, так что вряд ли что между ними было.
— Как на работе дела? — негромко спросила Евгения.
— Да как всегда. — Максим повел плечом. — Сорокин от нас ушел. В Тянск перевелся. Теперь снова участкового нужно искать. А то опять — один Игорь! Ну, Дормидонтыча на пенсию проводили… Да ты, верно, знаешь.
— Знаю. Как мама?
— Да ничего… Внучку, вон, нянчит. Довольная!
Веру Ивановну Мезенцеву (для Женьки просто — тетю Веру), стройную, еще не утратившую обаяния и красоты женщину слегка за пятьдесят, соседи любили за легкость в общении и надежный характер и постоянно звали в гости да и просто так, «на беседу», как принято было в те времена в деревнях: послушать последние новости, посудачить…
Помолчали. С соседних мостков донеслись звуки гитары.
Максим взял девушку за руку, заглянул в глаза:
— Жень! А помнишь, мы как-то… на Маленьком озере…
— Да помню… Совсем еще девчонкой была… Потом ты в армию ушел. На целых три года…
— А ты встретила эстонца… Тыниса…
— А ты — Верку Енукову.
Оба взяли неверный тон. Похолодало, поднялся ветер, и солнце скрылось за облаками. Во множестве загудели комары.
— Пойду я, наверное. — Женя поднялась со скамейки. — Зябко как-то… Да и комарье!
— Я провожу!
— Как хочешь…
Так они и пошли. Женя впереди, чуть позади — Максим. Грустно…
— «У попа была собака… Он ее люби-ил!» — пели на соседних мостках. Веселились.
На практику Женька поехала на автобусе. Вторым утренним рейсом. Первый уходил в пять утра — так рано Колесниковой было не надо, а на мотороллере девушка ехать побоялась. Во-первых, к вечеру обещали дождь, а во-вторых — куда ее там поставить-то, любимую «ласточку»? Бросить на целый день у проходной? Или какие-то другие места имеются? Сначала все нужно было разузнать.
В стареньком лупоглазом «львовце» народу поднабралось порядком. Кто-то ехал на работу, кто-то — на учебу в техникум (каникулы там еще не начались), кто-то — еще по каким-то делам. Тянск все же райцентр, и все конторы располагались там. Кому какую справку надобно — будь добр, садись и поезжай! Это когда-то раньше, лет восемь назад, был отдельный Озерский район… Так ведь укрупнили, сократили, слили.
Сидевшие впереди тетушки активно обсуждали погоду, виды на урожай и прошедшие вчера выборы в Верховный Совет. Не в смысле кандидатов, а на предмет кто что купил на избирательном участке. Где-то «выбросили» икру, где-то — голландский сыр, а где-то, говорят, и сгущенку.
— А я ему… А он мне… А я такая… — Девчонки позади (судя по всему, из техникума) перемывали кости парням.
Хорошо хоть плюхнувшийся рядом с Женечкой средних лет мужичок в пиджачке и очочках тотчас же развернул газету. Местную — «Серп и молот».
— Вот ведь молодежь! — Уже у следующей деревни сидячие места закончились. Стал назревать конфликт.
— От мода пошла! — звучал дребезжащий старушечий голосок. — Старикам никто теперь местечко-то не уступит. Чай, не старые времена!
— А нам, бабуля, на смену! К станку!
— Ой, к станку им… Смотри-ите какие работнички!
— Садитесь, бабушка!
Все же какая-то девушка усовестилась, уступила… Женька оглянулась — голос показался знакомым. Нет, незнакомая. Юная совсем. Наверное, в техникум едет. Ну да, вон и конспект из сумочки торчит — общая тетрадь в темной бордовой обложке.
У самого окна Колесникова краем глаза заметила смутно знакомое лицо. Одутловатое, сонное, как у тюленя! Ну да, и есть — Тюлень, Тюля — Федька Курицын. Вчера только вспоминали! И вот он… Неужели тоже на завод?
Отвернувшись, Женька стала смотреть в окно, на пробегающие мимо перелески. Надо сказать, автобус шел хорошо, быстро. Километров, наверное, девяносто в час — на «Вятке» столько не разогнаться. Если только под крутую горку…
Ежели так и дальше мчаться — так уже через час и приедем. Да, какое там через час — раньше! Еще б в деревнях поменьше забирались…
Какое там… К Тянску набились — не продохнуть! Все меж собой перелаялись…
— Остановка «Летний сад»! — громко объявил водитель. — Следующая — «Автостанция и железнодорожный вокзал».
Ну наконец-то, приехали…
Немного отдышавшись на платформе у автостанции, Женя вместе со всеми бросилась на штурм подошедшего «ЛиАЗа», прозванного в народе «скотовозом». Этот был совсем еще новенький, аж блестел!
Кондуктор не имелся, просто висела полупрозрачная коробка для денег с рулоном билетиков. Бросил пять копеек — оторвал билет. Все так и делали — и деньги, и билетики честно передавали. Кое-кто, правда, с гордостью показывал всем проездной, но таких было мало.
— Передайте, пожалуйста… Ага… Спасибо!
Все правильно, совесть — лучший контролер!
Откуда-то слева вдруг резко пахнуло чесноком. Женя невольно обернулась… Курицын! Тюля!
Тюля девушку не узнал или сделал вид, что не узнал. Не поздоровался, не кивнул, просто мазнул равнодушным взглядом, натянул на самые глаза бесформенную серую кепку да отвернулся.
Ой, здороваться с таким! Не больно-то и надо.
…Вот и проходная. Толпы людей. Административный корпус… А вон знакомая кепка мелькнула! Заводчанин, гм…
С проходной Женя и позвонила, дождавшись очереди к висевшему на стене телефону.
Позвонила, назвала себя и стала ждать… Кто-то должен был за ней спуститься… А, вот — какой-то мужчина в галстуке… Нет, не за ней… А вот та тетечка…
— Колесникова! Евгения! Проходите же!
За проходной помахала рукой красивая стройная блондинка в элегантном летнем костюме: бежевая кримпленовая юбка и такого же цвета жилет поверх светло-голубой блузки.
Ну надо же! Сама начальница!
— Да! Бегу…
Женечка живенько проскочила через пункт пропуска.
— Марта Яновна, здрасьте!
— Здравствуйте, Евгения. Очень рада вас видеть! Прошу…
Вслед за начальницей Колесникова поднялась на третий этаж, прошла по длинному коридору и оказалась в небольшом кабинете с тремя конторскими столами и полками.
Кроме начальницы и практикантки, в кабинете больше никого не было.
— Да, это и есть весь наш отдел! — Марта Яновна говорила по-русски очень четко и чисто. Так чисто, что сразу было ясно: нерусская. — Мира Львовна в отпуске, Анюта в декрете… Вот и остались — мы с вами! Ах, как же хорошо, что вы к нам на практику. Прямо скажу: вовремя! У нас сейчас иностранные договора пошли на комплектующие… Про автозавод в Тольятти слыхали?
— Еще бы!
— Так мы для него много чего производим… Да-да, уже! — Начальница неожиданно рассмеялась. — Шестерни для коробки передач, кое-что для рулевых колонок, дверные ручки, электрику… Да без нас ни одни «Жигули» с конвейера не съедут! Ну что ж, Евгения, прямо сейчас и введу вас в курс дела! Как у вас с английским?
— Я французский учила. — Женечка почему-то покраснела.
— Не беда! Выучите еще и английский! Ночи вам хватит? Да шучу, шучу! — Увидев вытянувшееся лицо Женьки, Марта Яновна от души рассмеялась. — Извините, если напугала… Вообще-то здесь у нас ничего страшного, справимся. Ах, Евгения, как же я вам рада! Вот, садитесь… Удобно?
— Да… Марта Яновна… — Практикантка постепенно набиралась смелости. — А можно вас попросить… Зовите меня просто Женя. Мне… мне так привычнее. А то Евгения… Меня так в раннем детстве родители звали. Когда чего-нибудь набедокуривала: «А ну-ка, Евгения, — в угол!»
— Прямо так в угол и ставили?!
— Ну, больше пугали.
— Ладно. Женя так Женя. Меня тоже Мартой зовите. Но на «вы». — Закатив глаза, начальница указала рукой наверх. — Не мое желание, но воля ви-исокого начальства!
— Поняла…
— Ну-с, приступим… Вот новые договоры… — Слева на столе уже лежала объемистая пачка. — Вы, Женя, их разложите… Ну, лизинг к лизингу, типовые к типовым… и так далее… А я скоро к начальству, на совещание. Да! Вы где жить будете? Если что — у нас общежитие… Вы же из Озерска, да?
— Из Озерска. А жить я дома собираюсь!
— Но ведь далеко! — искренне изумилась начальница. — И каждый день — сюда, семьдесят километров. А потом — обратно! Ну, ваше дело, конечно… Но не тяжело?
— У меня мотороллер есть. Да и вообще, родители рады, что я побольше дома побуду.
— Хорошо! — улыбнулась Марта. — Решили так решили. Тем более у нас суббота нерабочая.
— Здо́рово! — Не удержавшись, Женька вплеснула руками и тут же смутилась. — Ой… вы не думайте, я работы не боюсь… Просто…
— Да я не про это, Женя! — Начальница украдкой бросила взгляд на часы. — Я про ваш мотороллер! Знаете, у нас мотоцикл, «Ява»… Это просто счастье! Лети, как птица, ветер в лицо… Пока погода хорошая. А если дождь? Знаете что… я вам закажу проездной. Льготный. На период практики.
— А так можно? Спасибо!
— После скажете… Ну, я пошла… Ви-исокое начальство ждать не любит! А вы пока с папками не торопитесь — посидите, осмотритесь.
Этим Женечка и занялась, все ж любопытно. Тем более — разрешили! Нет, по столам, конечно, не лазала. Так, присмотрелась немножко.
Кабинет как кабинет… Сейф, портрет В. И. Ленина в строгой черной рамке. Кроме столов и шкафов с папками еще у дальней стены, в нише, диван, рядом — расписанный под хохлому столик. Над диваном — большая черно-белая фотография. Средневековые домики, угловатая церковь Олевисте… Таллин. Уютненько.
На столе начальницы тоже имелась фотография, только маленькая, девять на двенадцать. Мотоцикл «Ява» с коляской. Сама Марта Яновна за рулем, позади — муж, Владимир Андреевич… красавец мужчина! В коляске — дети. Очень похожая на Марту девочка лет десяти и совсем еще маленький мальчик.
Столовая располагалась на первом этаже. Да, собственно говоря, на заводе была не одна столовая, а целых пять, и это еще не считая буфета. Талоны на льготный комплексный обед Марта Яновна обещала завтра, так что сейчас практикантка обедала за свой счет.
На первый взгляд народу показалось много, однако очередь продвигалась быстро. Скользили по прилавочным полозьям подносы, люди переговаривались, смеялись. Женька взяла себе щи, гуляш с макаронами, салат из свежей капусты и чай. Обошлось все в семьдесят копеек. Дороговато, но вкусно.
Выбрав свободный столик, Колесникова поставила поднос…
— У вас не занято?
— Да нет, свободно… Ой!
— Ой! — разом воскликнули девчонки.
— Колесникова! Женя!
— Эля!
— Женя! А ты что же — у нас?
— На практике первый день. А ты?
— А я работаю! В бухгалтерии. Второй год уже.
— Вот так встреча! Ну, садись, садись… Вместе пообедаем. Заодно поболтаем.
Эльвира Симонова училась в одной школе с Женькой, только на год младше. Особыми подругами они не были, но, конечно же, встречались. На школьных вечерах, на комсомольских собраниях, на соревнованиях…
— Эля… Хорошо выглядишь!
— Ты тоже.
Эльвира выглядела совсем по-взрослому: высокая синеглазая блондинка, «ноги от ушей». Синяя вельветовая юбочка, светло-голубая блузка, челка на глаза — в начес. Скромно оделась и Женя: все ж на практику, тем более — первый день. Серая жилетка, полосатая блузка, юбочка… не мини, да… но и не слишком длинная.
— Ну, Колесникова! Давай рассказывай. Как ты? Где? Замуж еще не вышла?
— Нет… А ты?
— И я нет…
Эля вдруг погрустнела, правда, тут же опять улыбнулась и увела разговор в сторону. В Женькину!
— Так ты в каком отделе? Надолго?
— В юридическом. На целый месяц, да.
— В юридическом? — ахнула Симонова. — У Марты Яновны? Ну, тебе повезло. Марта — классная! Умная и человек хороший. Всегда поможет, если что… Ну, так говорят, а у нас зря болтать не станут.
— Девушки, свободно?
Подсел какой-то очкарик в коричневом кримпленовом костюме, при галстуке. Искоса поглядывая на девчонок, принялся есть свой обед: борщ, макароны, биточки…
За соседним столиком уселись четверо парней в спецовках. Говорили о какой-то сборке и о футболе:
— Спорим, бразильцы чемпионами мира будут?
— Верно, Игорек! Согласен!
— А я говорю — Аргентина! Или Испания.
— Аргентина? Х-ха! Ну что, Коленька, спорим?
— Спорим! — Коленька, щупленький кареглазый блондин лет двадцати, забыв про обед, азартно протянул руку.
Второй спорщик, кудрявый шатен Игорек, лишь плотоядно усмехнулся:
— Даня, разбей!
— Угу, — поставив стакан со сметаной, охотно покивал нескладный брюнет, этакая шпала. — А на что спорите-то?
— Ну… Бразилия против Аргентины… — Парни переглянулись.
— Это я понял, — снова покивал брюнет. — Спрашиваю же: на что? На щелбаны, что ли?
— А, вон ты про что, — тряхнул кудрями Игорек. — Ну-у, давай на червонец!
— На червонец? Идет!
Весь столик расхохотался. Потом речь зашла о политике, о США во Вьетнаме и о стенной газете, о комсорге, который недавно погиб.
— Привет, Эльвира, — оглянулся кто-то из парней.
Девушка кивнула и сухо ответила:
— Привет… Ну, Женя, пора мне. Еще увидимся! Пока.
— Пока… Ой, а ты что суп не доела?
— Да не хочу.
Еще раз кивнув, Элечка скупо улыбнулась и, прихватив поднос с посудой, ушла… Впрочем, здесь, наверное, уместней было бы другое слово — «ретировалась». Интере-есно… Неужели из-за этих парней?
Домой в Озерск Женька вернулась на пятичасовом автобусе — успела. Родители уже пришли с работы, мама приготовила блины — ждали. Расспрашивали.
— Ну? — особенно интересовался отец, Александр Федорович, шофер и заведующий гаражами. — Что там производят-то? Говорят, с «Фиатом» контракт?
— Есть, — охотно отвечала Женечка. — Коробка передач не только для «Жигулей», но и для «Фиата». Еще каким-то немецким машинам подходит.
— Эвон оно как! — Александр Федорович радовался почти по-детски. — Утираем, значит, носы капиталистам?
— Утираем…
— А начальство твое как? — не выдержала мама. — Как отнеслось к тому, что ты ездить будешь?
— Нормально отнеслось. С пониманием… Завтра проездной выдадут! Льготный.
— А вот это хорошо! Ох, Женька…
Отец вдруг покачал головой и пригладил усы:
— Мы вот тут с матерью подумали… А не тяжко тебе будет-то вот так кататься? Ну хорошо, конечно, что дома, не в людях…
— Вот именно! Дома! — Уплетая блины, девушка счастливо рассмеялась. — В людях-то я еще наживусь — в общежитии. Два года еще… А хотя что это за слово такое старорежимное — «в людях»? Я ведь не в приживалках у кого-то там! И вообще — в студенческом комитете! Хорошо, весело. Но так хочется иногда где-то у себя… отдохнуть.
Посмотрев вместе с родителями очередную серию «Ставка больше, чем жизнь», Евгения ушла к себе в комнату. Не то чтобы спать, но так, заняться своими делами, подумать… Да и, честно-то говоря, устала немножко.
Колесниковы жили в просторном своем доме с обширными двором и огородом. Александр Федорович — мастер на все руки — провел в дом воду, сделал и теплый туалет с унитазом, и душ. Хотя во дворе имелась и баня.
Комната Жени располагалась сразу у входа, за круглой печкой-голландкой. Небольшая, уютная, оклеенная вырезками из журналов мод, фотографиями и цветными открытками с видами Риги, где жила старшая сестра. Ратушная площадь, Домский собор, церковь Святого Петра… без шпиля. Ну, когда-нибудь и шпиль восстановят. На столе у окна стоял все тот же старенький портативный проигрыватель «Юбилейный», а рядом, на специально сколоченной отцом полочке, располагались пластинки.
Со времен Женькиной школьной юности в комнате почти ничего не изменилось. На стенах все те же открытки и фотографии: артист Збигнев Цибульский, вырезки из журналов мод, открытки с видами Риги.
Подойдя к тумбочке, Женька сняла крышку проигрывателя. На нем еще в школе Ива Монтана слушала и все такое прочее…
Вон они, пластиночки, на полке. Эдита Пьеха, Дин Рид, Радмила Караклаич, Джордже Марьянович[10]… Есть еще самодельные, из студии «Звуковое письмо»! «Облади-облада», «Мишель», «Герл»… И — сложенные аккуратной стопочкой «Кругозоры», журналы с пластинками.
Что бы послушать? А, вот! Вот он — подаренный Катериной Том Джонс!
Лай-лай-лай-дилайла!
В пятницу на заводе был укороченный день. Не то чтобы совсем укороченный — на пару часов всего-то… и без перерыва на обед. Кроме того, имелась еще одна хорошая новость, которую и сообщила начальница:
— Вот что, Женя. Наши сегодня на загородную базу едут, как раз в ваши края. Профсоюз выделил два автобуса! Так ты можешь с ним… Отъезд в три.
— В три? Спасибо, Марта Яновна!
Как-то так само собой получилось, что начальница стала называть Колесникову на «ты». Женька не возражала — как-то это было ближе, роднее…
— Ой… десять минут осталось… Так я побегу?
— Давай! До понедельника.
— И вам…
Спустившись по лестнице, девушка показала временный пропуск и выбежала на проходную… где уже дожидались два объемистых «ЗиЛа» старой, сто пятьдесят восьмой модели. А зато вместительные! Женечка разбиралась, все ж таки дочь шофера.
Рядом с автобусами уже скапливался народ, все больше молодые люди, парни и девушки. Женя узнала знакомых спорщиков: Игоря, Даню, Коленьку… Ишь ты, на базу отдыха собрались — везет!
У Коленьки через плечо висел транзисторный приемник — старенькая «Селга» в потертом кожаном футляре. Из приемника тихонько пел Ободзинский…
А парни снова спорили! Вот ведь, хлебом не корми.
— Нет, парни, только четыреста двенадцатый! — Игорек громко «рекламировал» новую модель «Москвича». А впрочем, не такую уж и новую.
— А четыреста восьмой тебе чем плох? — горячился Коля. — Ты его новый вариант видел? С треугольниками в «плавниках»! Как у четыреста двенадцатого!
— Не может быть хорошим автомобиль, у которого масляный фильтр — на брызговике! И шланг к блоку постоянно рвется! Знаю, что говорю, у дядьки как раз четыреста восьмой!
— Э-э, спорщики! О «Жигулях» что скажете?
— Да их у нас еще и не видели!
— И не ездили!
— Так что, Данила, пока что нечего и сказать.
Близко к парням Колесникова не подошла — вот еще! — встала невдалеке, ждала, когда в автобусах откроются двери, немного мечтала и вдруг увидела на проходной Эльвиру!
Обрадовавшись, замахала рукой:
— Эля! Симонова!
Даже ребята оглянулись.
Эля же как-то не очень обрадовалась. Сухо так бросила:
— Привет.
И парням лишь кивнула. Смурная какая-то. Случилось что?
— Эля! — Колесникова все же нагнала, заговорила: — Ты сегодня в Озерск едешь?
— Ну…
— Так вот же — автобусы. Они как раз…
— Я знаю: на базу. — Эльвира покусала губы и вдруг призналась: — Знаешь, Женя, у меня с этой базой связаны не самые лучшие воспоминания.
— Извини, не знала.
— Ничего. Я даже… Даже хотела тебя кое о чем попросить… Правда, не знаю, удобно ли…
— Так попроси! — повысив голос, сверкнула глазами Колесникова. — Что ты все вокруг да около? Прям как неродная.
— Хорошо. — Девушка огляделась. — Давай только в сторонку отойдем…
— Ладно.
Обе встали за тополями, росшими невдалеке, рядом с плакатами «В год великого юбилея».
— Понимаешь, Женя… даже не знаю, как начать… — Эля замялась, но все же сумела справиться с волнением. — Здесь у нас не так давно случай был, на базе. Трагический. Комсорг сборочного цеха утонул, Семен Валиков. Хороший, честный и порядочный парень.
— Да-да, я что-то такое слышала, — вспомнила Женька. — От своих.
— Так вот…
Заметно волнуясь, Эльвира вытащила из сумочки пачку импортных сигарет — дорогих, кажется, «Мальборо». Щелкнула зажигалкой и, никого не стесняясь, закурила. Попробовала бы в Озерске так!
— У нас с Семеном были отношения, — выпустив дым, тихо промолвила Эля. — Точнее, только еще начинались… да так и не закончились… Я знала, что ему нравлюсь. Мы с ним… Он такой был… такой… В общем, Женя, я не верю в его случайную гибель! Он же не пил вообще! Мог позволить себе бутылку пива после бани, но не больше. Семен был человеком принципиальным — комсорг. Никогда не молчал о недостатках, все говорил прямо в глаза… Может, за это и пострадал?
Услышав такое, Колесникова округлила глаза:
— Что-о?
— Ну, не специально утопили, но… Просто хотели попугать, столкнули с пирса — и вот… — вздохнула Эльвира.
— Но ведь была же проверка!
— Вот именно! И очень обидно, что такая вот гибель. Репутация пьяницы… Хорошо, родителей нет: Семен детдомовский, из Твери откуда-то. Приехал на комсомольскую стройку, как многие… Жень… — Девушка покусала губу. — Ты не могла бы… помочь мне во всем разобраться? Ну, хоть чуточку! Ты же юрист, почти следователь! Ну и что с того, что еще два курса учиться? Все равно же уже «неоконченное высшее»… Ты подумай, а? А потом скажешь… Я сама не справлюсь. У меня и навыков-то таких нет.