Меня разбудил ветер. Он бился в окно, играл с тяжёлыми шторами, подвывал в щель приоткрытой форточки. Я проснулась и долго лежала с закрытыми глазами, представляя, что я – это ветер, а ветер – это я.

В детстве я часто представляла себя небом. Думала, что ветер – это волосы на небесном челе. Тогда мне казалось, что небо охраняет мир от опасности извне. Теперь я чувствую, что оно разделяет наш мир с каким-то другим. Или соединяет – смотря как посмотреть.

Лишь запах блинов смог вытащить меня из уютной постели. Первым делом я раздвинула тяжёлые шторы. В небе кружились чайки, а серое море волновалось в своих берегах. Я закрыла окно и отправилась туда, куда вело меня сердце, а вело оно меня на кухню, к маминым блинам.

– С добрым утром, Тына.

– Я люблю тебя, мам, – ответила я.

На запах подтянулся папа. Мы открыли банку с вареньем, и в нашей квартире наступило блаженное молчание. Ели медленно, растягивали каждую ложку, каждый блинчик, каждое мгновение. Наконец, когда стало трудно дышать от переедания, мама прервала тишину вопросом, которого я ждала и боялась одновременно.

– Тына, ты сказала, что блюдо работает?

– Да, – я посмотрела по очереди в глаза обоим родителям.

– Как ты узнала? – строго спросил папа.

– Вспомнила детство и решила попробовать. Глупо получилось. – Об участии в эксперименте подруги я решила пока умолчать.

– А Волк?

– Он появился ещё до смерти бабушки. Я думала, что это просто большой пёс, которого моё воображение представляет как волка.

– Он нападал? – хмуро спросил папа.

– Один раз. Недавно совсем.

Мама прижала руки ко рту.

– Давайте я расскажу по порядку, – я попыталась успокоить родителей. – Волк сначала просто появлялся на улице недалеко от дома. Но недавно он попытался напасть на меня во дворе, а Майя Дмитриевна привела гвардейцев, – внезапно я поняла, что не знаю, как могут отреагировать родители на то, что Волк может превращаться в человека.

– А потом?

– Потом я приехала сюда.

– А как Майя Дмитриевна узнала, что тебе нужна помощь? – спросила мама.

– Надо будет отблагодарить её, – одновременно с ней сказал папа.

– Случайно увидела, – ответила я с невинным видом.

– Покажешь, как работает? – спросил папа.

Я даже засмеялась, увидев блеск в его глазах. Мама сначала хмуро пихнула папу в бок, но спустя минуту и её охватило восторженное предвкушение. Мы зашли в комнату, аккуратно распаковали блюдо. Бубен я сразу же повесила над бабушкиной кроватью, а блюдо взяла в руки. Немного подумав, я бросила взгляд на практически напуганных родителей и подняла блюдо.

– Блюдо моё, блюдо, я хочу черешню.

Блюдо тут же наполнилось россыпью красных и жёлтых ягод. Мама тихонько ахнула, а папа рассмеялся. Я почувствовала, как немного похолодели пальцы.

– Если бы не волк, я бы с ним не расставался ни днём ни ночью, – хмыкнул папа.

– Может быть, он не найдёт блюдо здесь? – с надеждой в голосе спросила мама.

– Сказки чувствуют друг друга, – ответила я и прикусила язык.

– Сказки? – насторожился папа.

– В каком смысле? – спросила мама.

Я поставила блюдо и, не глядя на родителей, созналась:

– Мы – не единственная сказка, которая проснулась.

– Как это? – папа сдвинул густые брови.

– Ну… – я помолчала, подбирая слова. – Майя Дмитриевна – мышка Вувыльту.

Комнату затопила глухая тишина.

– Несмешная шутка, дочь, – проворчала мама севшим голосом.

– Это не шутка. Она при мне превратилась в мышь и обратно.

– Это же бред какой-то, – не унималась мама.

– Мам, почему ты считаешь, что это больший бред, чем волшебное блюдо? – Я сняла с блюда горсть черешни и дала ей в руки.

– Потому что… – она так и не закончила фразу.

Я сходила на кухню, взяла самую большую кастрюлю и пересыпала в неё черешню. Потом долго мыла её в раковине, давая родителям время на то, чтобы прийти в себя. Сквозь журчание воды слышала, как они о чём-то шепчутся в своей комнате, но прислушиваться не стала. Это я уже успела свыкнуться с волшебством, а для них подобное открытие стало большим потрясением.

Потом аккуратно выложила черешню в красивое фарфоровое блюдо и закрылась в бабушкиной комнате. Если быть точнее, то это сначала была моя комната, а после переезда бабушки к нам мы стали её делить на двоих. Я провела рукой по покрывалу на её кровати, затем села на неё и закрыла глаза.

– В каком бы мире ты сейчас ни была – помоги мне, Гивэвнэут, – прошептала я в пустоту. И почему я не пыталась сделать этого раньше?

Едва заметное движение воздуха коснулось моей щеки. Я открыла глаза, улыбнулась весёлому солнечному лучу, который пробился сквозь пелену туч, и подошла к окну. По бухте Гертнера шёл небольшой катер. Я всегда любила наблюдать за кораблями, хоть никогда и не интересовалась их разновидностями. Над морем стояли тучи, из-за чего казалось, что оно поглощает свет, впитывает его своей серой толщей. Взглядом проследила за одинокой чайкой, пролетевшей над нашим домом в сторону моря, и отвернулась от окна.

За бабушкиной кроватью стоял большой сундук. Она никогда при мне его не открывала. Я села перед ним и положила ладони на его крышку. Что он может скрывать в своих недрах? Сборник оживших сказок? Из моей груди вырвался нервный смешок. Я медленно подняла тяжёлую крышку, после чего замерла, не решаясь заглянуть внутрь.

Не знаю, что я ожидала увидеть внутри, но точно не это. Первым делом почувствовала запах меха. Затем открыла глаза и застыла, не смея вдохнуть. Сверху лежала пёстро расшитая кухлянка. Она была традиционного коричневого цвета. Воротник, рукава и низ помимо белой меховой опушки были вышиты широкой бисерной вязью. Я вытащила её из сундука и поняла, что вся остальная кухлянка украшена резными металлическими кругами, вокруг которых шёл узор из бисера и белого меха. Мне показалось, что она даже слегка звенела при движении.

Под кухлянкой спрятались торбоса из нерпичьей шкуры, также расшитые бисерной вязью. А в самом низу лежала бастынга[2]. Красные, жёлтые, оранжевые, белые и чёрные бусины переливались в неярком солнечном свете. Когда я подняла украшение, бисерные нити звякнули, и моё сердце дрогнуло от этого звука. Каждую ночь он раздавался в моих снах. Заворожённая, я надела бастынгу и подошла к зеркалу. Она села на меня как влитая. Я чуть склонила голову, улыбнулась своему отражению и вернулась к сундуку. Внизу лежали несколько колотушек разного размера. Там были как простые, так и украшенные лентами и металлическими фигурками.

На самом дне лежало несколько пожелтевших от старости листов бумаги. Я достала их из сундука и разложила на письменном столе. Оказалось, что ветхие листы сложены друг на друга заполненными сторонами внутрь. На первом же я нашла подробное руководство по сборке и разборке бубна. Схематичные рисунки сопровождались записями на чукотском языке разборчивым почерком.

Спустя несколько секунд внутренних сомнений я сняла со стены бубен и, внимательно глядя в инструкцию, разобрала его. Затем по той же схеме собрала. На всё у меня ушло всего лишь несколько минут. Удивилась тому, насколько легко и быстро у меня получилось. Конечно, я понимала, что после длительного перехода оленью шкуру пришлось бы вымачивать, прежде чем натянуть на остов, но это не сильно меняло суть – дело показалось мне простым, как переворачивание блинов на сковороде.

Взгляд упал на другие листы, а в груди разгорелся азарт. Что ещё интересного хранилось в бабушкином сундуке? Может быть, там записаны тайные знания? Карта с обозначением сокровищ? Или ещё интереснее – список волшебных предметов? Руки потянулись к листам, но прочесть их прямо сейчас не получилось.

– Тынагыргын! – позвали меня из кухни.

Я разочарованно вздохнула и выскочила из комнаты.

– Тебе идёт, – улыбнулся папа.

– Где ты взяла бастынгу? – с восхищением в голосе спросила мама.

– У бабушки в сундуке, – я покрутилась и села на стул. – Я и не знала, что у неё такая красота хранится.

– Я тоже, – чуть смущённо ответила мама. – Будешь кушать? – спросила она явно не то, что хотела.

– Буду, – ответила я и вопросительно приподняла брови.

Но мама сделала вид, что не поняла моего выражения лица, и бросилась к холодильнику.

Обед прошёл скомканно, немного напряжённо из-за кучи невысказанных вопросов, но был вкусным и родным. Ничто на свете не может сравниться с едой, приготовленной мамой.

Стоило тарелкам опустеть – папа прервал молчание вопросом:

– Дочь, ты уже решила, что будешь делать?

– Нет. Не знаю, – уклончиво ответила я. – Хочу найти кого-то, кто знает о мире чуть больше, чем мы.

– Шамана? – удивилась мама. – Это будет непросто.

– Почему? – я собрала тарелки, убрала их в раковину и налила всем чаю.

– Те шаманы, что были в городе, уже разъехались по стойбищам, – ответила мама.

– Если только попытаться найти Гошу, – задумчиво произнёс папа.

– Гошу?

– Никто не знает его настоящего имени, но чаще всего его называют так. Я слышал, что год назад он обитал где-то в районе озера Чистого.

– Далековато, – протянула я.

– Не так, как могло быть, – ответила мама.

– Знаешь, дочь, ты пока думай, о чём хочешь спросить шамана, а я поищу людей, которые недавно с ним встречались, – произнёс папа.

– Я помогу, – встрепенулась мама.

Я благодарно обняла родителей, после чего снова спряталась в своей комнате. Бумажные листы так и лежали на столе – жёлтые, готовые рассыпаться от грубых прикосновений времени. Я развернула один из них и стала читать. Это оказалась сказка про мышку Вувыльту. В записи она немного отличалась от тех вариаций, которые я встречала в сборниках сказок. Например, здесь мышка не только обхитрила лисицу, но и помогла ей, уведя охотников по ложному следу. За это она получила благодарность лисы и помощь в последующих делах.

Почему-то эти подробности вызвали во мне волну едких сомнений. Вувыльту помогла мне отделаться от Волка, рассказала о других сказках, но для чего она это сделала? Я ведь не из её сказки. Что она попросит у меня за помощь? И может ли она впоследствии прийти на помощь Волку? От этой мысли мне стало не по себе, и я отложила листки. Посмотрела на них ещё раз и закрыла. Потом провела кончиками пальцев по шершавой бумаге и подумала о том, что надо бы отсканировать и заламинировать копии сказок и взять их с собой на поиски шамана, а эти спрятать понадёжнее, чтобы сохранить для потомков, да и для себя тоже.

Я сложила все листы в стопку и завернула в пакет, а потом убрала в ящик стола. Решила, что на сегодня открытий мне хватит, – размышления о сказке про Вувыльту выбили из колеи, растревожили душу. Не особо понимая, зачем это делаю, я взяла бубен, вытащила из сундука простую колотушку, уселась на кровать, закрыла глаза. «Что делать?» – металась в голове мысль. «Спрашивать» – очевидный ответ. Сформулировать вопрос мне не удалось, поэтому я выдернула из души чувства и попыталась передать их бабушкиному бубну. Ударила по его натянутой поверхности.

Раз. Ещё раз.

По груди разлилось тепло. Мысли успокоились, выстроились в упорядоченный рисунок. Я почувствовала запах моря, но и не подумала останавливаться. Появилось необъяснимое ощущение правильности происходящего. Шум прибоя влился в комнату, принёс невесомость, которая рождается, когда стоишь на скалистом берегу, раскинув руки навстречу ветру. Понимание безграничности пространства и величины нашего мира будоражило. В комнате послышались тихие, едва различимые голоса, но стоило мне попытаться к ним прислушаться, как они исчезли, будто их и не было.

Бубен вибрировал в такт с моим сердцем. Море шумело в ушах, и солёные брызги уже долетали до лица, когда телефон внезапно зазвонил. Я вздрогнула, колотушка выпала из моих рук, а море спряталось куда-то в глубины сознания.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы успокоить дыхание и взять трубку. Позвонили из деканата – уточнили детали моего отсутствия. Я совершенно забыла о том, что мне надо было написать заявление на отсрочку сессии. Наконец, мы сошлись на том, что я напишу все нужные бумаги и отправлю в университет их сканы.

Я окинула взглядом лежащие на кровати бабушкины вещи и не выдержала, подняла кухлянку, приложила к себе и, вдохнув специфический запах меха, покрутилась перед зеркалом. Потом решила, что глупо отказывать себе в удовольствии, и натянула кухлянку и унты. Даже не удивилась, поняв, что сели они так, будто для меня шились.

Внезапно я остановилась, вгляделась в своё отражение в зеркале. Что-то было не так. Металлические круги приглушённо блестели в свете люстры. Бисерная вязь струилась ожившими линиями. Бастынга переливалась, едва слышно позвякивала, сливаясь с дыханием. Неожиданно погас свет, а из углов выступили тени. Они окружили меня, протянули длинные пальцы, касаясь щёк. Их глаза люминесцентно отсвечивали в сумраке комнаты. Тени приблизили ко мне лица, стали нашёптывать мне в уши слова – древние, как сам мир. Я стояла перед зеркалом, не в силах пошевелиться, и видела, как сама тьма начала своё движение. Что-то двигалось в ней, нет – это двигалась сама тьма. Крик застрял в горле, так и не вырвавшись из него. Меховой ворот кухлянки смялся под пальцами существ, обступивших меня.

– Тынагыргын, – шепнула тьма.

Я прижала ладони к лицу, впилась ногтями в щёки до боли.

– Не бойся.

– Не сопротивляйся.

– Разреши себе слышать.

– Разреши себе видеть.

– Проснись, Тына!

Я открыла глаза, резко втянула в себя воздух. Почувствовала, что вместе с ним в меня вошло нечто, и закашлялась. Торопливо села на кровати, стиснула мохнатое покрывало.

– Тына, вставай, – снова позвала меня мама. – Весь вечер проспишь – что ночью делать будешь?

Я встала, щёлкнула выключателем и в свете люстры осмотрела комнату. Всё было до боли обычным. Я стянула с себя расшитую кухлянку, унты и бастынгу, аккуратно сложила их обратно в сундук, закрыла его и, выключив свет, подошла к окну. Небо, весь день закрытое плотными облаками, расчистилось. Глубокое покрывало из звёздного кружева низко висело над головой. Казалось, что вот сейчас протяни руку из окна – и дотронешься до обжигающе холодной звезды.

Я вздохнула, прижалась лбом к стеклу и посмотрела туда, где во тьме покоилось море. Сигнальные огни кораблей мерцали, как маленькие звёздочки. Я подняла руку и прикрыла ладонью порт. В голове крутилась одна-единственная мысль – что-то не так. Неправильно. Я не спала. Не могла уснуть в бастынге и кухлянке. Что-то было здесь. «Нет, – осенило меня. – Что-то есть здесь прямо сейчас».

У меня перехватило дыхание, а сердце забилось с утроенной скоростью. Воспоминания о прикосновениях теней, как ни странно, не вызвали страха. Только всколыхнули тревогу и болезненное любопытство. Чего они хотели от меня? И кто они? Почему это происходит со мной?

– Наверное, я схожу с ума, – прошептала я своему еле заметному отражению в стекле.

Я думала об этом, но уже знала, что сумасшествие здесь ни при чём. Знала, что должна делать, но не хотела. Боялась. Внезапно меня пробрал озноб. С дрожью в ногах я отошла от окна, включила свет и натянула домашний свитер, который когда-то, много лет назад, стащила у папы.

Если принять всё, что происходило со мной, за безумие, то стоило бы обратиться к врачам, – подумала я. Но это не безумие. То, что пришло ко мне, древнее самых старых болезней. И от этого уже не скрыться. Можно только протянуть время. Это знание сидело на самом краю сознания, и я упорно пыталась его игнорировать.

С маниакальной твердолобостью размышляла, убеждала себя в том, что очевидное сходство симптомов мне показалось. Задавалась бессмысленными вопросами о том, что если принять за истину реальность сказок, то что происходит со мной? Почему мне видятся эти странные существа? И как это связано с бабушкой Гивэвнэут? Всей своей внутренней сутью я была убеждена, что происходящее каким-то образом связано с бабушкой. И даже знала, каким. Знала, но боялась этого знания. Убеждала себя. Уговаривала.

Нет, так я сама себя до психоза доведу. Я потёрла лицо руками и вышла из комнаты. Наложила полную тарелку черешни, пошла на звук телевизора в зал и села рядом с родителями. Вечерние новости не принесли ничего хорошего – на Камчатке проснулся вулкан, в США случился потоп, в нескольких местах произошли небольшие землетрясения. Я смотрела в телевизор, не придавая особого значения программе, когда оконная рама со скрипом открылась от порыва злого ветра. В затылок ударила ледяная волна, черешня рассыпалась по полу, мы с мамой с криком вскочили с дивана, а папа полез закрывать окно.

– Ну и погодка, – сказал он с нервной улыбкой.

– Что там? – мама приподнялась на цыпочки, но из-за штор ничего не было видно.

Я собрала черешню, поставила тарелку на журнальный столик и с замиранием сердца подошла к окну в своей комнате. Интернат, находящийся в пятидесяти метрах от дома, едва виднелся сквозь снежную бурю. Ветер бил в окно дробью, а со стороны моря слышался грохот прибоя. Я прижала ладони к стеклу, словно пытаясь помочь окну сдержать ярость погоды. Для Магадана метель в конце мая не такая уж и неожиданность, поэтому никто не придал происходящему большого значения.

Зря.

Я почувствовала дыхание на своей шее и замерла, не в силах ни обернуться, ни опустить руки.

– Тынагыргын, – от особенно сильного порыва ветра скрипнула оконная рама.

Прохладные пальцы скользнули по волосам, я судорожно вдохнула и закрыла глаза.

Ветер рвал волосы, бился в тщетных попытках проникнуть под расшитую кухлянку, бил бисерными нитями по лицу. Я шла. Медленно, шаг за шагом прорывалась сквозь сплошную стену из ветра и снега. На грани восприятия послышался волчий вой. Я повернулась на звук и пошла навстречу. «Зачем я иду к нему?» – спрашивала я себя, но не могла остановиться, пока не дошла до границы, после которой пологий склон сопки набирал крутизну и скатывался вниз практически отвесной стеной. В одной руке появился бубен, в другой я почувствовала колотушку. Не давая себе задуматься ни на минуту, я подняла обтянутый кожей круг и ударила в него.

Метель стихла как по волшебству. В звенящей тишине не было ни шороха, ни дуновения ветра. Я снова ударила в бубен, и тучи рассеялись. На зелёном небе осталось только бледное солнце. Я ударила ещё раз, и снег растаял. Обернулась, рассматривая серую полоску моря и волны сопок до самого горизонта.

– Тынагыргын!

Я проснулась в своей кровати. Часы показывали два часа ночи, а за окном стояла мёртвая тишина. Тогда я встала, коснулась рукой шершавой кожи, натянутой на бубен, и тихонько постучала по его гладкой поверхности пальцами. Он ответил едва слышным гулом.

– Я схожу с ума, да? – спросила я шёпотом, ни к кому не обращаясь.

Тишина не ответила мне. Да и что бы она мне сказала? Что я вру сама себе? Из груди вырвался нервный смешок. Я представила, что было бы, если бы кто-то сейчас ответил мне из пустоты. По привычке подошла к окну и стала разглядывать город, который лежал на ладонях из сопок в сероватом свете белой ночи. Тихий, он спал, и ему снилось солнце. Солнечный Магадан – часто называли его люди с саркастичной ухмылкой. Солнечный, красивый, но серый и холодный, он привязывал к себе сердца людей, которые здесь бывали. Снег, выпавший вчера, ещё лежал кое-где белёсыми островками. Я стояла у окна и всем своим существом чувствовала облегчение. Словно какой-то монотонный шум, преследующий меня в последние месяцы, внезапно стих.

– Тынагыргын, – шепнул кто-то сзади.