Я проснулась с рассветом, налила себе кофе и долго сидела, глядя невидящим взглядом в стену. Перед моим внутренним взором стояла снежная пелена. Она вилась над морской гладью, щекотала щёки и застилала глаза – так было во сне. Чувство необъяснимой тревоги сжимало желудок, холодило покатые плечи.

Проснувшись, я первым делом сняла со стены над кроватью картину и повесила вместо неё бубен. Прежде чем оторвать от него пальцы, я несколько минут держала его в руках, в тщетных попытках понять, какие чувства он во мне вызывает. Печаль? Страх? Тоску? Или, может быть, радость? Так бывает, когда встречаешь родных после долгой разлуки и замечаешь, как сильно они постарели.

Блюдо с вечера так и осталось стоять на письменном столе. Я не особо понимала, куда его пристроить, – стоит ли его спрятать или, наоборот, повесить на стену рядом с бубном. Если прятать, то где? Блюдо большое, в шкаф не положишь. А главное – я никак не могла решить, что теперь делать – скрывать волшебство от всех, включая родителей, или попробовать извлечь из этого что-то полезное? Могут ли быть последствия у волшебства?

Я вспомнила своё вчерашнее самочувствие и задумалась – были ли першение в горле и холодная испарина последствиями волшебства или же так проявился страх? В сказке жена не боялась использовать блюдо, но это же сказка. К тому же сказке про блюдо уже много сотен лет, а значит, она могла видоизмениться. Или не могла? Немного подумав, я завернула блюдо в старый папин свитер и засунула под кровать.

В комнате завозилась Алёна. Я очнулась от мыслей, достала тетрадь с конспектами и погрузилась в чтение. Во-первых, мне не хотелось обсуждать вчерашнее чудо. Во-вторых, сегодня контрольная, по результатам которой будут ставить допуск к экзамену, а я не открывала тетрадь с момента побега к родителям.

Алёна вошла в кухню, налила кофе, села и стала нервно постукивать пальцами по столешнице. Затем она встала, достала хлеб, нарезала бутерброды и положила один передо мной.

– Спасибо, – пробормотала я, не поднимая глаз от тетради.

– Тань.

– М?

– А сколько лет этому блюду?

– Много.

– А точнее?

– Не знаю, – я посмотрела на соседку. – Оно передаётся в нашей семье уже много поколений – от бабушки к внучке.

– А почему именно по женской линии?

– Потому что по сказке именно жена смогла перехитрить волка.

– А ты уверена, что оно из этой сказки?

– Так передавали, – я пожала плечами. – Конечно, первоисточник уже неизвестен, но…

– Но блюдо волшебное, – закончила вместо меня Алёна.

Несколько минут сидели молча.

– Я никому не расскажу про блюдо, но знаешь… – подруга замялась. – Мне кажется, тебе стоит поискать информацию о нём.

– Где? – я ухмыльнулась. – В библиотеке?

– А почему бы и нет? Хотя лучше искать у вас. Может быть, есть какие-то записи.

– Сомнительно.

– Почему?

– До тридцатых годов прошлого столетия чукотский язык был бесписьменным. Мы передаём предания из уст в уста. Так надёжнее.

– А мне кажется, что записывать всё-таки лучше.

– Чем же?

– Ну, сказать можно всё что угодно, а записи…

– Записать тоже можно всё что угодно, – я улыбнулась. – Но когда ты слушаешь, то слышишь голос, видишь глаза и можешь понять, когда тебе лгут или приукрашивают. По письму, тем более по напечатанному тексту ты никогда не сможешь распознать ложь. По почерку – возможно, но для этого нужна целая наука.

Я посмотрела на Алёну, которая растерянно теребила прядь волос, и допила кофе.

– Мне эта мысль в голову не приходила, – протянула она.

– Это потому, что ваш народ изобрёл письменность много веков назад.

– Тогда, может, поискать стариков, которые знают много преданий?

Я замерла. Алёна уже в который раз подавала до изумления простую и правильную мысль.

– Я попробую, – прошептала я.

Дорога к универу уже совсем высохла. Вдоль тротуаров рваными клочками прорастала сквозь влажную землю молодая трава. На деревьях набухли почки. Весна в этом году наступила поздно – долго нагревала землю и только в мае резко выстрелила, словно нагоняя упущенное.

В университете мы с Алёной разошлись по разным аудиториям. Я присоединилась к хохочущим одногруппникам. Вникать в новую шутку не стала – голова была занята наследством, волшебством блюда и размышлениями о том, стоит ли рассказывать об этом родителям. Тут же возникал вопрос – почему бабушка так настаивала на том, что блюдо и бубен должны быть при мне? Может быть, она о чём-то догадывалась? Почему блюдо не работало раньше? Почему стало работать именно сейчас? Как это связано со смертью бабушки и связано ли вообще?

Вопросы роились в голове, не находя выхода. Я крутила их с разных сторон в тщетных попытках отыскать что-то, чего не заметила сначала. Бубен и блюдо – как они связаны? Бубен, как и блюдо, передавался в нашей семье из поколения в поколение, но я никогда не спрашивала, от кого он достался бабушке. Передавался ли он по женской линии или же пришёл к ней от другой ветки родни? Что, если бубен и блюдо связаны с нашей семьёй много-много лет?

Издревле у чукчей бубен имел одну из самых важных ролей в доме. Его хранили, подвешивая к потолку яранги, или же за спальным пологом. Лишь в праздники он висел в наружной части яранги, всегда готовый к употреблению. Во время переходов бубен снимали с основания, а потом снова надевали шкуру на деревянный обод. Мой не разбирали уже несколько лет – незачем было. Я самостоятельно его никогда не собирала, мама, я думаю, тоже. Поэтому родители не стали разбирать его перед отправкой, просто вложив в блюдо.

Сколько лет нашему бубну? Кто сможет дать ответ на этот вопрос? Если искать что-то про блюдо, то имеет смысл разузнать и про бабушкиного проводника. В любом случае, в европейской части России ответов мне не найти. Значит, сразу после сессии поеду в Магадан, а уже оттуда, возможно, на Чукотку. Где, как не там, искать следы сказочного волшебства? В голове пронеслась заключительная фраза из сказки про великого ворона Кутха: «От своих следов куда уйти?».

Я протяжно вздохнула и неожиданно для самой себя поняла, что хочу потрогать кожу, которой был обтянут бубен, вдохнуть его специфический аромат. Прямо сейчас. Почти наяву я почувствовала под подушечками пальцев его шероховатую поверхность, ощутила запах, окунулась в эмоции. В груди шевельнулось давно забытое ощущение – как будто бабушка положила руку на макушку. Из глубины выскользнула тень. Я попыталась разглядеть её, но она растворилась, будто морок.

С большим трудом мне удалось сосредоточиться на контрольной, с ещё большим поддержать беседу с одногруппниками после неё. На остальных лекциях ко мне уже не приставали, чему я была рада, но тягостное чувство тянуло, не давало сосредоточиться на размышлениях. После занятий пришлось идти в деканат, высиживать там длинную очередь из заочников, чтобы урегулировать вопросы, возникшие из-за моего внезапного отъезда.

В коридоре меня остановила преподавательница по экономике. Она аккуратно взяла меня под руку и разлилась соловьём о ленивых студентах, которые не посещают её лекции и скатывают курсовые из интернета, даже не потрудившись прочитать. О правильности расчётов она даже говорить не могла. Я в общем-то тоже – мне попросту не удавалось вставить ни слова. Только подойдя к кафедре, она отпустила меня и, заглянув в глаза, спросила про мою курсовую. Внутренне сжавшись, я достала из сумки папку с проектом, который вчера появился на блюде. Преподавательница взялась за папку, а я не отпустила. Внезапно мне захотелось сжечь его, выбросить, разорвать, но не отдавать человеку, который даже представить себе не мог, как я его сделала. Точнее, не я. Брови преподавательницы скользнули вверх.

– Мне надо проверить, – пропищала я.

– Ну так проверяйте, – она открыла передо мной дверь кафедры и кивнула на свободный стул.

Я послушно села, пролистала курсовую, убедилась в том, что она сделана в чётком соответствии с заданием, и прикусила губу.

– Ну? – преподавательница протянула руку к курсовому.

Я вложила в неё папку и, скомканно попрощавшись, выбежала с кафедры. В коридоре было людно – студенты спешили кто куда, частично толпились перед стендами, сверяясь со списками должников или фотографируя объявления. С трудом мне удалось добраться до лестницы.

Уже на выходе из университета я увидела спешащую ко мне Майю Дмитриевну и, не осознавая, что и зачем делаю, пошла быстрее, смешиваясь с толпой, распихала локтями очередь перед проходной и, несмотря на гневные окрики за спиной, пролезла к самому турникету. После проходной я уже не скрываясь побежала, завернула за угол ближайшего дома, свернула во двор, где спряталась в густой листве сирени и замерла.

Несколько минут я стояла, боясь даже пошевелиться, затем закрыла глаза и начала дышать. Раз. Два. Три. Сердце постепенно перестало бухать в груди, успокоилось длинными вдохами. Я осторожно выглянула из зарослей, осмотрела весело гомонящий двор и, совсем успокоившись, вышла из укрытия. Под бдительными взглядами мам с малолетними детьми я вылезла из кустов и медленно вышла со двора. Майи Дмитриевны нигде не было. Тогда, облегчённо выдохнув, я направилась к остановке.

Солнце ласкало кожу тёплыми лучами. Я шла по улице, не глядя по сторонам. Мысли отступили, дали место ощущениям. В автобусе я надела наушники и полностью отключилась от внешнего мира.

Зря.

Из автобуса вылезла на две остановки раньше – солнце, пригревшее землю, звало на прогулку, и я не стала сопротивляться ему. Весна бередила душу теплом. Я шла между домов, а страх, не замеченный мною, тихо шагал по моим следам. Недалеко от дома свернула во двор, заросший деревьями и давным-давно заброшенный. Только тут я, наконец, почувствовала острый взгляд в спину.

Шаг. Ещё один. Коленки мелко задрожали. Я остановилась и, не решаясь развернуться, вытащила наушники, положила их в коробочку и спрятала в карман.

Шаги за спиной я скорее почувствовала, чем услышала. Осторожные. Мягкие.

Тоненькие иголочки страха впились под кожу. Я закрыла глаза и начала медленно считать.

Раз. Сердце барабанило об рёбра.

Два. Ещё один шаг за спиной.

Три. Спину прожгло взглядом.

Четыре. Я медленно вдохнула.

Пять. Звуки исчезли.

Шесть. Ещё медленнее выдохнула.

Семь. Я открыла глаза, приподняла руки, прижав тыльные стороны ладоней к груди, и осторожно развернулась.

Волк стоял в нескольких метрах от меня. Светлый мех переливался на солнце, а жёлтые глаза смотрели прямо в мои – не давали ни вдохнуть, ни выдохнуть, выворачивали душу наизнанку. Я попыталась отвести взгляд, но звериный взгляд держал крепко.

Время остановилось, ни единого звука не звучало вокруг. Я нервно сглотнула, почувствовала, как пересохло горло. «Надо что-то сделать». – «Но что? Что я могу сделать против волка?» – отвечал здравый смысл.

Тело качнулось назад, едва уловимо, но волк тут же подобрался. «Не поворачиваться спиной. Не убегать. Не показывать страх», – пронеслись в голове слова, услышанные в глубоком детстве от пожилого охотника, который часто заходил к бабушке в гости.

Я опустила руки и шумно втянула воздух. Волк сделал ещё один шаг навстречу, склонил голову и присел, словно готовясь к прыжку. Тогда я сделала единственное, что могла, – перехватила сумку, чтобы в случае, если волк всё-таки прыгнет, – ударить его по морде. «Если успею», – скользнула неожиданно холодная мысль.

Не знаю, сколько мы так простояли до того, как я услышала первый звук – глухое, исходящее из глубины груди рычание. Волк не скалился, не подходил ближе, только смотрел исподлобья, держал взглядом крепче, чем зубами.

Я медленно сжала свободную руку в кулак. Волк чуть наклонил голову и сдвинулся ещё на полшага ближе ко мне.

– Что тебе нужно? – прошептала я пересохшими губами.

Волк остановился. В по-человечески осознанном взгляде мелькнула искорка удивления.

Сбоку послышался шум, топот ног пробежал рябью по пространству.

– Тынагыргын! – крикнул кто-то.

Волк повернулся на звук, оскалился, затем бросил на меня последний, чуть насмешливый взгляд и сбежал, проломившись напрямую через кусты.

Только после этого я смогла осмотреться. Первое облегчение схлынуло ледяной волной страха, когда я поняла, что ко мне подбегает Майя Дмитриевна. Но не это напугало меня, а осознание того, что она знает моё настоящее имя. Рядом с ней бежали двое росгвардейцев. Они посмотрели на меня, озадаченно переглянулись и, поглядывая в сторону, в которую убежал волк, подошли. После секундного колебания один из них полез в кусты, в которых скрылся зверь, а второй приблизился ко мне.

– Всё в порядке? – спросил он.

– Да.

Я отошла на шаг от преподавательницы, что не укрылось от взгляда гвардейца.

– Вы её знаете? – спросил он, кивнув на Майю Дмитриевну.

– Да. Это мой преподаватель, – неуверенно ответила я. – То есть лаборант на кафедре.

– Вы эту собаку раньше не видели?

– Видела. Он тут в округе ходит, – я провела рукой, очерчивая пространство.

– Крупный. Странно, что раньше никто не пожаловался, – парень нахмурился. – Вас проводить?

Я неуверенно покачала головой. Присутствие молчащей Майи Дмитриевны действовало мне на нервы, но количество вопросов к ней, которые у меня возникли за последние несколько минут, заставило отказаться.

Мы попрощались с росгвардейцем, который пошёл вслед за напарником, и медленно пошли в сторону моего дома.

– Как вы меня назвали? – не выдержала нервного напряжения я.

Преподавательница замялась, почесала затылок, а потом махнула рукой и ответила:

– Тебя же Тынагыргын зовут?

– Откуда вы знаете? – практически закричала я.

– Я… – Майя Дмитриевна замолчала. – Давай дома поговорим.

– Я вас домой не пущу!

Я остановилась, из-за чего женщина споткнулась и, чуть не упав, пискнула.

– Нам надо поговорить, – сказала она после того, как выпрямилась. – Всё не то, чем кажется, Тынагыргын.

– Кто ты? – от страха я перешла на ты.

Майя Дмитриевна несколько мгновений смотрела мне в глаза, после чего тихо ответила:

– Вувыльту.

– Кто? – я сделала шаг назад.

– Блюдо же работает, да? – с сочувствием спросила она.

Я медленно кивнула. Пальцы налились холодом. Приглядевшись, я поняла, что воздух вокруг женщины всё-таки рябит, и сжала челюсти.

– Ты же не думала, что твоя сказка – единственная?

– Та самая Вувыльту? – я сглотнула. – Мышка Вувыльту?

– Ну… да, – она слегка улыбнулась.

– Я не верю.

– Я смогу доказать, но не здесь, Тынагыргын.

– Откуда ты знаешь моё имя?

Майя Дмитриевна устало махнула рукой в сторону моего дома.

– Давай поговорим там. Обещаю, от меня тебе ничего не грозит.

– Так я и поверила.

– Иначе пусть духи отвернутся от меня.

Я вздрогнула. Она произнесла страшную клятву, такую, от которой не отрекаются. Мои глаза зацепились за её взгляд – слишком обеспокоенный, чтобы быть враждебным, и я, внутренне содрогнувшись, кивнула.