– Посмотри на небо. Видишь?

– Звёзды сплелись в узор.

– Это жизнь.

– Посмотри вдаль. Видишь?

– Море коснулось неба. Расправило плавники-крылья, поднялось, запело, принимая объятья.

– Это любовь.

– Посмотри вниз. Видишь?

– Корни впились в скалы, проросли сквозь крепкие камни, превратили их в пыль.

– Это долг.

– Ты видишь цветы, что растут на глубине тысячи метров?

– Ты чувствуешь их запах?

– Тут, внутри скал, поселилось время. Дотронься до камня и почувствуешь его бег. Дотронься. Ты почувствуешь его мощь.

Мои руки – крылья. Вместо лица твёрдый клюв. Иссиня-чёрные перья блестят в свете мерцающих звёзд.

Я летела над морем и видела, как в его глубине проплывали киты. Когда они поднимались к поверхности воды, небо пронзали прозрачные струи, что вырывались из их ды́хал. По ним в глубину морского тела проникал звёздный свет.

Я летела, и ветер подгонял меня. Шевелил чёрные перья. Пел тягучие, словно смола, песни.

Я смотрела вниз и видела сопки. Лишь приглядевшись что было сил, могла заметить их медленный бег. Вся моя суть стремилась угнаться за ними, но, несмотря на медлительность, они поднимались и опадали быстрее, чем я взмахивала крыльями. Быстрее, чем ветер нёс снежное крошево. Быстрее, чем луна тянула к берегу морские волны.

Небо окрасилось заревом красок – это духи приоткрыли брешь, чтобы мелькнуть то в одном мире, то в другом. Это память обрела зрительную форму.

– Бабушка Гивэвнэут, скажи родителям, что со мной всё в порядке, – мысленно попросила я, глядя на танец духов.

– Они знают, – донёс ответ ветер.

Я летела дальше – туда, где небо сливалось с землёю и где море касалось звёзд. Я летела до тех пор, пока не иссякли чёрные перья, не опустились исхудавшие крылья, не поник тяжёлый клюв. И тогда я села на скалистый выступ над морем. Я сидела там до тех пор, пока моих глаз не коснулся первый луч солнца. Вместе с ним поднялась высокая волна и поглотила меня.

Я проснулась, когда в лагере вовсю кипела жизнь – сворачивались пологи, закипала вода в котелке, пахло травами. На моём тёмном спальнике ярко выделялась волчья шерсть, а его следы хорошо отпечатались на мягкой после дождя земле. Рука сама собой потянулась к блюду, пробежалась пальцами по древнему узору.

– Ты мне враг или друг? – спросила я, не размыкая губ.

Конечно, мне никто не ответил. Вувыльту недовольно цыкнула, когда увидела, что я встала, но я так и не поняла – злилась она на меня за то, что так долго спала, или остерегалась из-за вчерашних слов о блюде.

Низкая облачность постепенно рассеивалась, и солнце пробивалось сквозь пелену косыми лучами. После плотного завтрака Лийнич подошёл к моему пологу и присвистнул.

– Ничего не хочешь нам сказать? – спросил он.

– Нет, а что?

– Тут следы.

– Да? – почти натурально удивилась я. – Чьи?

– Интересно, почему он не забрал блюдо?

– Волк? – Вувыльту побледнела.

– Моему волку блюдо ни к чему, – степенно проговорил Хурэгэлдын. – Или за вами другой ходит?

– Да, – ответила я. – Волк из моей сказки.

Охотник ничего не ответил, а Вувыльту переглянулась с Лийничем.

– Что? – спросила я у них.

– Да нет, просто странно, – проговорил колдун и принялся отвязывать полог.

– Спасибо, – кивнула я колдуну.

В путь вышли быстро, будто нас кто-то гнал. Я без надежды достала компас, посмотрела на пляшущую стрелку и положила его обратно.

– Куда пойдём? – без заинтересованности в голосе спросил Лийнич.

– Пока давай туда, – я махнула рукой в сторону, где лес был реже.

Идти было сложно – ноги проваливались между камней, ветки снова цеплялись за одежду. Медведь Хурэгэлдына шёл впереди, расчищал дорогу, и мы молча следовали за ним, радуясь, что путь стал чуточку свободнее, чем вчера.

К обеду небо прояснилось и стал виден Луна на своей серебряной нарте. Я смотрела на лунный диск в небе и думала о том, что где-то там сидит на нарте Ныкирит и, быть может, машет нам сейчас рукой.

Спустя час оказалось, что мы выбрали практически правильное направление – надо было лишь сместиться немного к югу. Появился уклон. Сначала едва заметный, но спустя час он стал ощутимым. Тут и там попадались скалистые выступы или груды камней, местами поросших мхом. Почти незаметно уклон сошёл на нет, но практически сразу же мы почувствовали, что спускаемся. Лес стал редеть, постепенно узловатые северные деревья сменились более живучим стлаником, пока и он не растворился, оставив голые скалы.

Полоска моря рябила волнами. Я вышла из-за последних деревьев и захлебнулась чувством безграничного пространства. Оно возникло даже несмотря на то, что за полосой воды виднелись сопки. Море манило. Я сама не заметила, как ускорила шаг. Сумка с блюдом больно била по бёдрам на каждом шагу, но я её не замечала. Шаг уже практически перешёл в бег, когда в небе пролетел ворон.

Я остановилась. Мои спутники догнали, застыли на месте с тяжёлым дыханием, но спрашивать ни о чём не стали. Я пошла дальше – быстро, но осторожно. Идти было сложно – скалы грозили переломать ноги. То, что изначально я приняла за остров, оказалось тем самым скалистым мысом, на котором должен находиться шаман.

– Давайте к берегу, а потом вдоль него вон туда, – показал рукой великий колдун.

– Что там? – удивился охотник.

– Сильный шаман, – ответила я, не отрывая взгляда от воды.

Наши шаги выровнялись, обрели ритм. А глаза увидели цель. Луна светил, указывая на полуостров. Время тянулось, солнце сместилось, ветер набрал силу. Мы шли. Первая радость отступила, пришло понимание – воздух обманывал, искажал расстояние. Чем ближе мы подходили, тем, казалось, дальше отодвигались сопки.

Только к вечеру мы приблизились к воде. Я подошла к кромке, присела и опустила руки в солёную воду. Тут же почувствовала, что где-то расцарапала пальцы, но рук не вытащила – только плотнее сжала зубы.

– Пойдём, Тынагыргын, – позвала Вувыльту. – Поищем место для ночлега.

Нехотя я выпрямилась, вытерла руки об штаны и пошла вслед за спутниками. Мы прошли мимо нескольких небольших озёр, свернули вместе с побережьем и на берегу очередного озера увидели силуэт человека.

Ветер трепал белые, как снег, волосы. Серые оленьи шкуры, из которых была сшита кухлянка, даже издали выглядели старыми. Но женщина, которая была в них одета, выглядела если не старше, чем мир, то точно его ровесницей.

– Кто это? – спросил Лийнич.

Никто не ответил. Мы растерянно переглянулись и пошли к женщине. Я кожей чувствовала тревожность и растерянность, которые метались в наших сердцах. На много километров вокруг не было ни одного человека, ни жилья, ни даже охотничьих домиков. Чем ближе мы подходили, тем заметнее становился возраст, что давил на плечи бабушке. Тем ярче я чувствовала свою молодость и силу.

– Здравствуй, бабушка, – сказала я, как только мы приблизились к женщине.

Она подняла на нас светлые, почти выцветшие глаза.

– Ты слышишь нас? – Вувыльту подошла ближе.

Женщина кивнула и показала рукой на крохотную землянку. Рядом с ней прямо из земли торчали огромные кости – пожелтевшие, местами обломанные и старые.

– Кит, – пояснила женщина скрипучим голосом.

– Это всё – киты? – присвистнул Леонид.

– У вас была хорошая охота, – уважительно проговорил Хурэгэлдын.

– Раньше мы ели много китового мяса, – закивала головой женщина. – Здесь было много людей. Много.

– Что случилась потом?

– Большая война.

– Из-за чего? – удивилась я.

– Мамрохпагмитцы убили моего сына. Мужчины нашего рода – нунагмитцы пошли на бой. Много добрых воинов полегло.

– А потом?

– Потом мстили нам мамрохпагмитцы, да всё равно мы им отомстили после.

– Почему же ты осталась одна, бабушка? – Хурэгэлдын помог ей перешагнуть через камни.

– Мало стало еды в этих краях – перестали сюда киты приходить. Все ушли.

– Ты осталась? – спросила я и удивилась, услышав, как дрогнул голос.

– Здесь я звала своего Кита. Сюда приходил он. Здесь родился мой сын. Куда я уйду?

– Туда, где легче?

– Нет, милая. Здесь мой дом. Моё место.

Я не стала возражать. У каждого из нас за душой лежал свой неподъёмный камень, и никому неизвестно, когда его тяжесть навалится в полную силу и сможет ли он вынести эту ношу.

Возле землянки остановились. Женщина вошла внутрь, а мы расстелили коврики вокруг кострища, разложили лагерь. Лийнич ушёл за водой, а мы с Хурэгэлдыном пошли за дровами. Его звери шли с нами. Тигр коснулся моего бедра, и я вздрогнула от неожиданности.

– Не надо бояться, – тут же сказал охотник.

– Трудно привыкнуть.

– Нет.

– Как ты их приручил?

– Просто разговаривал.

– Сомневаюсь, что если бы мы с медведями разговаривали, то они бы нас не прибили.

– Вы не умеете говорить с животными.

Я скептически хмыкнула и замолчала. Мы подошли к зарослям стланика и, не сговариваясь, разошлись в разные стороны. Я собрала небольшую кучку дров и пошла дальше, всё больше отклоняясь от маршрута охотника.

– Ты здесь? – спросила я, когда шуршание шагов Хурэгэлдына и его зверей стихло.

– Здесь.

Волк вышел из-за раскидистого куста стланика, отогнул большую связку ветвей и уселся на них, как на скамейку.

– Стоять будешь или всё-таки сядешь? – спросил он, отогнув ветки снова.

Я подошла к нему, неловко села рядом, навалилась плечом на его плечо. Ветки спружинили под нашим весом. Волк оттолкнулся длинными ногами, заставив ветки раскачиваться, и засмеялся.

– Ведёшь себя как ребёнок, – хихикнула я.

– Ты против?

– Нет.

– Ну и не ворчи. Никто не любит хмурых, ворчливых женщин. – Волк поднял вверх указательный палец.

– А может, я не хочу, чтобы меня любили? – надулась я.

– Все хотят. И всем это надо. – Волк снова оттолкнулся ногами.

– А ты прям эксперт в этой области.

– Чего? – Волк уставился на меня своими жёлтыми глазами.

– Знаешь много про любовь?

– Много знаю про жизнь.

– Волк, – позвала я после долгой паузы. – Что будет, когда Кутх проснётся?

– Почему ты спрашиваешь у меня?

– Почему-то мне кажется, что ты об этом знаешь больше, чем говоришь.

– Может, и больше, – он пожал плечами.

– Вувыльту и колдун говорят, что ты особенный даже среди них.

– Много болтают, – нахмурился Волк.

– Разве это тайна?

– Нет. Для тебя точно не тайна.

– Тогда почему ты нахмурился?

Волк тут же расслабил лицо, а после улыбнулся.

– Так лучше?

– Лучше, когда искренне, – теперь нахмурилась я.

В улыбке что-то неуловимо изменилось. Как сквозь штору, которой полностью закрыто окно, сначала проникал лишь дневной свет, а потом попал луч солнца. Я не удержалась и тоже засмеялась, прижалась к тёплому волчьему боку.

– Можно тебя попросить? – нарушила я молчание.

– Попробуй.

– Не забирай у меня блюдо.

– Я не могу этого обещать.

– Послушай, давай договоримся, что если от меня что-то понадобится, ты скажешь мне и я сделаю?

– Я не уверен, что смогу. – Волк прочесал пятернёй светлые волосы. – Прости.

– Тогда можно… – я замолчала. – Ты скажешь мне, почему я должна его отдать?

– Когда придёт время. – Волк пробежал пальцами по моей косе. – Я сделаю всё, чтобы не забирать блюдо. И всё, чтобы объяснить тебе, почему я должен его забрать, если у меня не получится.

– Спасибо, – я благодарно кивнула.

– Тебе идёт шаманизм.

Волк смотрел на меня странно. Так, что у меня душа уходила в пятки. По плечу, которым я касалась Волка, пробегало тепло, а сердце бухало в груди так громко, что я боялась – думала, что его должна слышать вся тундра.

– Все мои предки были шаманами?

– Нет. Но многие. В семье всегда был хотя бы один шаман. Шаманка. В основном, как у тебя, – от бабушки к внучке.

– Только по женской линии?

– Да. Я думаю, это связано с блюдом. Духам нравится его близость.

– Почему?

– Я пока не могу тебе этого объяснить.

– А когда сможешь?

– Когда придёт время.

– Ты прямо как бабушка.

Волк оттолкнулся ногами и снова засмеялся.

– Гивэвнэут глубоко видела.

– И тебя она тоже видела?

– Да. Хоть я и сопротивлялся.

– Значит, и я могу, – удовлетворённо протянула я.

– Ты этим и так постоянно пользуешься.

– А ты против?

– Нет.

Ветер трепал наши волосы. Специально или нет, но он переплетал их между собой, играл светлыми и тёмными прядями. Моя голова сама собой склонилась к волчьему плечу. Он, я чувствовала, тихонько улыбался.

Идиллию нарушил тигр, появившийся словно из ниоткуда. Огромный кот сливался с окружающим лесом. Я посмотрела на него с опаской, но Волк никак не отреагировал.

– Ты не боишься? – спросила я у Волка.

– Нет, конечно. Что он нам сделает?

– Мне ничего. Они Хурэгэлдына слушаются. Но ты-то идёшь не с нами.

– Мы уже успели познакомиться, – ухмыльнулся Волк.

Я нервно сглотнула. Успела забыть, какие острые у него зубы.

– Тебе пора, Тынагыргын. – Волк подтолкнул меня, помогая встать. – Скоро придёт этот ваш охотник.

– Он тебе не нравится? – я приподняла брови в шутливом удивлении.

– Он мне безразличен. Как и остальные твои спутники.

Волчьи пальцы снова скользнули по изгибам моих кос, и он перекинулся. Не как Вувыльту – намного быстрее. Я снова утонула пальцами в светлой шерсти. Ехидно ухмыльнулась, глядя в насмешливые жёлтые глаза, и потрепала уши.

– Пока, Волк.

Холодный нос ткнулся в мою ладонь, и Волк растворился в тундре. А я принялась собирать дрова так быстро, как могла. Но и этого оказалось недостаточно.

– Что ты там делала? – спросил вышедший из-за зарослей стланика охотник.

– Дрова собирала, – я чуть склонила голову, улыбнулась, напомнив самой себе жест Волка.

– Долго.

– Ну извини.

– Ты что-то скрываешь.

– Все мы что-то скрываем, – философски ответила я и ускорила шаг, чтобы не продолжать разговор. Хурэгэлдын обогнал меня, свернул чуть в сторону. Я молча последовала за ним. Мы вышли из леса напротив землянки. Закат раскрасил сопки так, что казалось, будто это не сопки, а огненное зарево. Небо сияло отблесками огня, метались неугомонные чайки. Несколько раз мы возвращались в лес за дровами – пока куча не стала угрожающе огромной. Никто не спросил, зачем мы набрали так много, – все понимали, что то, что не сгорит сегодня, останется с бабушкой.

– Как зовут тебя? – спросила я у женщины, когда мы уселись вокруг костра.

– В молодости меня звали Гыронав, девочка.

– Гыронав значит «весна». Красивое имя, – я улыбнулась. – Меня близкие Тынагыргын называют.

Женщина посмотрела на меня своими поблёкшими глазами и кивнула.

– Чего ты хочешь, бабушка Гыронав?

И снова я подняла блюдо пустым, а опустила полным вкусной горячей еды. Поставила на землю и незаметно потёрла взмокшие виски. Бабушка Гыронав даже не удивилась. Она охотно взяла свою еду и стала медленно жевать оставшимися зубами. Звери Хурэгэлдына разлеглись вокруг нашего лагеря. Все, кроме рыси, которая ходила вокруг пологов, то и дело поглядывая на огонь блестящими глазами.

Костёр горел высоко – выбрасывал искры пригоршнями в небо. Я достала свой бубен и стала тихонечко постукивать по нему пальцами. Этого просила ночь, а я не могла ей сопротивляться. Внимательные глаза Волка уже не пугали. Я смотрела прямо на него и продолжала взывать к духу бубна. Конечно, мой проводник в мир духов был далеко не таким древним, как Волк или его блюдо, но он помнил руки бабушки Гивэвнэут, а мне так не хватало её слов. За свою короткую жизнь я привыкла полагаться на неё, как на столп мудрости, и на родителей, как на якоря, что удержат мою лодку даже в самый сильный шторм моей жизни.

Сейчас я постукивала по бубну и мысленно уносилась вслед за его духом к тем, кто оберегал наш род. Я благодарила их за то, что позволили нам дойти до этого дня, и просила сберечь. С неба упала звезда – протянулась росчерком по ещё не потемневшему небу и исчезла. Ветер шевельнул волосы, а костёр опал, на минуту утихнув. Это и было ответом. Морской прибой не успокаивал. Он волновал душу, предлагал ей отправиться в путь, рассказывал о тех чудесах, что видел на обратной стороне земли.

Небо потихоньку темнело. Сумерки неестественно сгущались. Бабушка Гыронав встала, протянула руки к огню и потёрла их.

– В моей землянке не хватит места для всех.

– Мы поспим на улице, бабушка.

Она покачала головой. Белёсые глаза блеснули, отразив огненный всполох.

– Они придут этой ночью.

– Кто, бабушка? – нахмурился Хурэгэлдын.

Но Гыронав лишь склонила голову и отступила от костра. Её маленькая фигурка исчезла в темноте землянки. Мы тревожно переглянулись между собой, но ветер мягко ласкал наши лица, а костёр горел ровно, и мы не сдвинулись с места.