Лес принял нас в своё хвойное чрево, повёл едва заметной тропинкой куда-то в сторону от озера. Поняв это, я напряглась, но чуть позже осознала простую, как полуденное солнце, истину – если лес ведёт нас своей дорогой, то надо идти именно по ней. С этой мыслью по сердцу разлилось спокойствие. А вместе с ним из глубины души полилась песня, идущая за мной по пятам из глубокого детства, из ласковой тишины, из того, что делает нас теми, кто мы есть.

Голос, сначала тихий, сперва дрожал, но уже через минуту окреп, раскрылся в предвечерней тишине и наполнил пространство между деревьев. Мы шли друг за другом, и никто не остановился, чтобы посмотреть назад. Но я чувствовала – Волк шёл прямо за нами. Его лапы ступали по нашим следам, а бока прочёсывали те же ветки, что цеплялись за нашу одежду. Я пела и для него тоже. Вернее сказать, я пела в первую очередь для него.

Сама не знала, почему для меня это важно, но продолжала выводить древние слова, прошедшие через многие поколения моего рода. Будто бы наяву я почувствовала, как женщина, получившая в подарок от Волка блюдо, напевала эту же песню. Как она вспоминала слова, пропетые лучинкой в ту страшную ночь, когда Волк, тот самый, что следует за мной по пятам, пришёл к яранге охотника. Всё моё существо прошил страх матери, которая не знала, как спасти своих детей. Но следом за страхом пришла тягучая, как морское течение, убеждённость, что сама попытка спасти важнее результата.

Солнце склонилось к сопке, но небо не потемнело. Белая ночь вуалью окутала землю. Мы, уставшие до отупения, шли дальше. Никто не предлагал сделать привал, как будто все понимали, что шаман рядом. Я его ощущала так же, как с закрытыми глазами чувствуется близость костра.

До наступления темноты была ещё пара часов. Все понимали, что до неё стоило бы разбить лагерь. Никто не останавливался. Да и негде было остановиться. Слишком густой вокруг лес. Слишком плотно росли деревья, и их острые ветки то и дело ломались, зацепившись за рюкзак или одежду. Песня стихла, и в наступившей тишине мы услышали бубен.

Усталость отступила перед надеждой на скорый конец путешествия. Я обернулась и увидела, как улыбалась Ныкирит и как Вувыльту подмигнула мне с весёлым хихиканьем.

Лес расступился внезапно. Мы вышли из него и остановились от неожиданности. Сначала увидели крохотный костерок, едва тлевший на обложенной круглыми камнями площадке. Маленький домик практически сливался с сопкой, к которой он прислонился, как уставший путник. Каменистый склон, по всей видимости, был стеной этого странного дома. Самого шамана я заметила в последнюю очередь, несмотря на то, что он сидел прямо возле костра и даже помешивал его угольное нутро длинной толстой палкой, отполированной до зеркального блеска множеством прикосновений. Её конец почернел, но палка при этом не загоралась, будто была вовсе не деревянной.

– Доброго вам вечера, – поздоровалась я.

– И вам добра, коли не шутите, – ответил шаман, даже не взглянув на нас.

Лицо его было похожим на старое дерево, чья кора уже проелась глубокими морщинами. По нему невозможно было определить ни возраст, ни принадлежность к какому-либо народу. Будто черты лица стёрлись, оставив лишь рябь на поверхности озера. За спиной шамана я разглядела бубен, а из кармана его самой обыкновенной куртки торчала колотушка.

– Далеко вы забрались, – сказал шаман, всё так же не обращая на нас внимания. – На машине теперь не доехать.

– Мы пешком шли, – сказал Лийнич.

– Не с самого начала, – добавила я.

– А разве это важно? – спросила Вувыльту.

– И медведи вам не страшны, и лес сам дорогу показывает, – шаман наконец поднял на нас блестящие глаза.

– Извините, а вы Гоша? – неловко спросила я.

– Да хоть горшком назови, – рассмеялся шаман.

– Можно мы рядом с вашим домом остановимся? – задала ещё один глупый вопрос я.

– Можно подумать, вы пришли только за этим, – ответил нам шаман, после чего поднялся, подкинул в костёр несколько веток из лежащей рядом кучи и ушёл в дом.

Мы переглянулись, постояли ещё минуту и, неловко оглядываясь на дом шамана, подошли к очагу. Здесь как раз хватало места для нас всех. Деревья надёжно защищали поляну от ветра и озёрной прохлады. Мы сняли рюкзаки с оленя и в неспешно наступающих сумерках стали раскладывать лагерь.

Мы, не сговариваясь, решили не тревожить шамана. Раскладывали вещи, стараясь не шуметь и даже не разговаривать друг с другом. Поворачиваясь в сторону домика, я видела его блестящие из темноты глаза, но отводила взгляд, не давая понять, что заметила его любопытство.

После того, как спальники были распакованы, мы уселись вокруг костра, и все выжидательно посмотрели на меня. Я сначала смутилась, засомневавшись в том, что стоит вот так показывать шаману, на что способно блюдо, но устыдилась собственных мыслей. В конце концов, я пришла к нему именно за этим.

Я достала блюдо из сумки. При этом, когда пальцы случайно коснулись бубна, сердце подпрыгнуло в груди от волнения. Рука сама собой отдёрнулась от проводника в мир духов, как от раскалённой конфорки, а глаза встретились с взглядом шамана, который всё так же молча наблюдал за нами из темноты своего дома.

Я подняла блюдо и вполголоса произнесла нужные слова. Оно сразу же потяжелело, а глаза шамана снова блеснули, отразив не то всполох костра, не то первые звёзды. Вместе с наступлением тьмы нервозность Ныкирит стала заметна невооружённым глазом. Поэтому, даже не совещаясь, мы решили, что дежурство всё-таки необходимо.

Первая вахта снова выпала мне, чему я только обрадовалась. А когда все улеглись по спальникам, поняла, что жду, когда мои спутники уснут и Волк снова придёт ко мне. Меня охватило волнение, и я сама не могла понять, с чем оно связано, – с тем, что Волк будет сидеть совсем рядом, или с тем, что я ждала его. Настораживало только одно – придёт ли Волк, зная, что рядом находится шаман?

Проходили минуты, дыхание моих уставших друзей успокаивалось. Костёр опал, и глаза шамана стали неразличимы во тьме его дома. Я сидела на своём спальнике, опершись подбородком о колено, и смотрела на красные угли. Приближение Волка сначала почувствовала и лишь потом увидела его стоящим на границе света от крохотного очага.

Он смотрел мне в глаза, как всегда, немножко насмешливо, будто спрашивал – не испугаюсь ли я его присутствия. Я кивнула Волку на свободное место возле огня. Он зевнул, раскрыв огромную пасть с рядами длинных зубов, после чего повернул голову и посмотрел с издёвкой, чем вызвал во мне волну немого ужаса.

И снова мы сидели по разные стороны маленького очага, который больше тлел, чем горел. Мнимая преграда скорее объединяла, чем разделяла. Мы смотрели друг другу в глаза. Когда я подкинула в костёр несколько веток и огонь сначала опал, а потом поднялся, на короткое мгновение показалось, что морда Волка сменилась человеческим лицом, и сердце ёкнуло в груди, отозвалось глухой болью в рёбрах. Волк же продолжал сидеть, с любопытством разглядывая моё лицо. Что он искал в нём, знал только он сам да, может быть, шаман, который продолжал следить за нами из надёжной темноты своего дома.

Когда пришло время будить Лийнича, Волк снова, как будто почувствовав, поднялся и, качнув головой, вышел сначала из светового круга, а затем и с поляны, скрывшись между деревьями. Я толкнула великого колдуна, после чего легла в спальник. Сначала долго ворочалась, никак не могла найти удобную позу, потом не могла прогнать из головы сложные мысли о Волке, а после наконец провалилась в сон.

– Тынагыргын, – звал меня ветер.

Бусинки на висках взметнулись вместе с резким порывом. Я стояла у подножия каменистой сопки, на которой росли лишь клочки невысокого стланика. Ветер толкал меня в спину и звал надрывными голосами, звучащими со всех сторон сразу и из ниоткуда одновременно.

– Тынагыргын.

– Не стой, милая.

– Ты чувствуешь, Тынагыргын?

– Ты слышишь мою песню?

– Пой!

Я сделала неуверенный шаг вперёд и взмахнула руками, оступившись.

– Пой, Тынагыргын. Не забывай петь, – шептал ветер.

Я открыла рот, но вместо песни из него вырвалось сухое карканье. Тогда я подняла руки, чтобы удержать равновесие, но рукава кухлянки задрались, обнажив пузырящуюся кожу, из-под которой лезли чёрные перья.

– Пой, Тынагыргын, – упрямо повторял ветер.

– Пой, милая, – откуда-то издалека послышался голос бабушки.

Я открыла рот и закаркала.

Я закрыла глаза и прижала пальцы к лицу, но это уже не было моим лицом. Под зудящими ладонями я почувствовала твёрдый клюв и пошатнулась. Я бы упала, если бы хвост не раскрылся чернотой перьев, задержав падение.

– Нет, – прошептала я, но лишь карканье вырвалось из моего птичьего рта.

– Нет, – закричала я, но ветер затолкал слово обратно в мою птичью глотку.

– Пой, Тынагыргын, – проговорил шершавый голос в голове.

Я открыла глаза и увидела лишь безжизненный склон сопки, уходящей ввысь. Поспешно обернулась, но позади был такой же склон и ветер всё так же толкал меня в спину. Я переступила своими птичьими ножками и расправила чёрные крылья.

– Пой, Тынагыргын, – напомнила мне бабушка Гивэвнэут. – Пой, моя милая.

Я открыла рот и закаркала.

Я махнула крыльями, и сопка провалилась вниз.

Я сложила непривычно напрягшиеся крылья и камнем ухнула в бездну. Камни приняли меня в своё ложе. Я смотрела на них так близко, что могла различить каждую песчинку, из которых они состояли. Но камни больно впивались в грудь острыми краями, и мне пришлось снова подняться.

Тогда я запрокинула голову и расправила крылья. Их чернота поразила меня своей чистотой. Я оттолкнулась от острых камней, и сопка снова провалилась, а небо, наоборот, стало чуточку ближе. Хриплое карканье вырвалось из моего горла, и я снова махнула крыльями. Воздух оказался удивительно твёрдым – я оттолкнулась от него, как от камня, и сопка ушла ещё ниже. Я смотрела на её безжизненный склон и не могла понять, где она опускается в бездну, а где поднимается к небу.

Ещё один взмах. Ещё. Ещё.

– Пой, Тынагыргын, – свистел в ушах ветер.

И я пела. Упрямо открывала рот, и карканье разносилось по округе. Ветер теперь подталкивал снизу, помогал крыльям удерживать лёгкое вороньё тело. Теперь я чувствовала воздух не бесплотным, а податливым и упругим.

– Верным, – подсказал шершавый голос в голове.

Я поднималась всё выше и выше. Безжизненный в своей серости склон покрылся снежной пеленой. Теперь он выглядел спящим. Я всё летела прямо над поверхностью сопки. Вверх. Я чувствовала, как рвётся сердце, как с него слетает скорлупа. Я видела, как на снегу движется моя птичья тень.

– Ты близко, – прошептал в голове шершавый, как морской прибой, голос.

– Лети, милая, – из глубины послышался голос бабушки.

– Пой, Тынагыргын, – напомнил ветер.

– Карррр, – услышала я свой голос.

Снова и снова я открывала рот. Отталкивалась от воздуха и каркала. Каркала и отталкивалась до тех пор, пока голос не растерял свою хрипоту и в нём не прорезалась чистота.

– Пой.

– Пой.

– Пой, – вторили голоса.

Совершенно белый склон засверкал в солнечном свете, словно был усыпан не снегом, а мириадами бриллиантов. Я летела. Уже практически без усилий взмахивала крыльями.

Нечто огромное наполняло моё сердце холодным светом, похожим на отражение солнца в ледяной глыбе. Пение уже не напоминало хриплое карканье, и я поняла, что помню эту песню – ту самую, что пела, но не понимала ни единого слова. Теперь её смысл ложился кружевом на мою душу, и она пела вместе со мной.

Я поднималась всё выше и выше до тех пор, пока не достигла вершины сопки. Повинуясь наитию, я приземлилась на белоснежный камень и сложила крылья. Но песня ещё не закончилась, и я продолжала петь её, пока солнце не село, а по небу не рассыпались звёзды. И даже тогда я продолжала петь, и слова всё лились и лились из меня, как чистая вода из родника жизни.

Я пела и, словно наяву, видела, как женщина, получившая от волка волшебное блюдо, пела эту же песню – песню, спетую лучинкой. Теперь я понимала каждое слово и чувствовала мощь, что таилась в древних словах. Я пела и видела, как песня переливается по снегу, поднимается к звёздам вместе с ветром и исчезает в тёмном небе.

Внезапно песня закончилась, и в наступившей, глухой тишине я почувствовала шаги за спиной. Мне не хватило духу, чтобы обернуться. Я сидела на камне и видела, как со всех сторон ко мне подплывают бесплотные тени. Они обступили меня и замерли, словно туман над рекой.

Туман. Он выравнивал склоны сопки, отчего казалось, что вокруг меня равнина. Пока туман становился плотнее, небо стремительно светлело. Рябь облаков то пробегала по нему, то исчезала, обнажая небесную глубь. Я расправила крылья и увидела, как чёрные перья посыпались на белоснежный снег. Мои тонкие пальцы сжались в попытке поймать ускользающие перья, но те, влекомые ветром, уже разлетались по совершенно чистому склону. Туман исчез так быстро, что я даже не заметила, как это произошло.

Я почувствовала движение воздуха за спиной и обернулась, но успела увидеть лишь чёрные, как вековая тьма, крылья.

– Смотри, – прошептал Ворон.

Я послушно посмотрела вниз и увидела, как море выбрасывает на берег кита. Я видела, как он тает и от него остаются лишь белые кости. Я видела, как его кости уходят в землю и как из земли вырастают деревья.

– Смотри, – повторил Ворон.

Я посмотрела перед собой и увидела Волка. Он стоял поодаль, и его шерсть трепал ветер. Я смотрела на него и видела, как он поднимает блюдо человеческими руками. Я видела, как блюдо тяжелеет в его руках и на нём появляюсь я.

– Смотри, – снова сказал Ворон.

Я посмотрела в небо и увидела, как день сменился ночью и как по небу расплылось красками сияние. Я видела, как небо разливалось и как небесный свет перетекал из одного мира в другой.

– Проход никогда не закрывается, – сказал Ворон.

– Можно ли перейти через него случайно? – подумала я.

– Да, – просто ответил Ворон.

– Если миры связаны… – начала я.

– То, потянув за одну нить, можно распустить весь узор, – закончил Ворон. – Но если вырвать один волос из шкуры оленя, то почувствует ли он потерю?

– Тогда проход закроется.

– Только для волоса.

Я обернулась. Ветер взметнул снег, и он поднялся в небо отвесной стеной.

– Слушай, – сказал Ворон.

Я закрыла глаза и услышала, как бабушка Гивэвнэут поёт песню, вышивая узор на кухлянке. Я подняла руки и услышала, как папа рассказывает маме про наше путешествие. Я коснулась руками щёк и услышала, как Волк воет, глядя на звёздное небо. Я провела руками по косам и услышала, как под землёй протекает вода, как постепенно растут и опадают горы, как в море рождается ветер и как умирают камни.

– Времени не существует, – проговорил Ворон.

– И меня.

– Нет.

– У меня уже нет пути назад.

– Разве ты не этого просила?

Я открыла глаза и увидела, как рушится мир. Как море выходит из берегов и как поднимаются подземные воды. Я увидела, как из всех вулканов мира вырывается пламя и как на месте равнин вырастают горы, а на месте гор появляются равнины. Я увидела, как рождаются звёзды и как они заканчивают свой жизненный цикл. Я увидела каким было небо тысячу лет назад и каким оно станет через пять тысяч лет.

– Что это?

– Это мир, Тынагыргын.

– Кто ты?

Ветер ударил мне в грудь, и чёрные крылья закрыли обзор. Я открыла рот, чтобы сказать, что догадалась, но не смогла произнести ни слова.

– Иди, Тынагыргын. Это будет твой выбор.