Пелагея Дмитриевна и Дуняшка разделили обязанности Аннушки между собой. Благо, Митенька вёл себя смирно, и няньке хватало времени на то, чтобы навести порядок в доме, что она и делала с превеликим удовольствием, лишь бы находиться подальше от этого упырёныша. Да и чего там было убирать? Доктор, воспрянувший было и посветлевший лицом, вновь стал постоянно уединяться в кабинете, отказывался от еды и сделался непохожим на самого себя. Бледная с серым оттенком кожа его истончилась, вокруг глаз залегли тёмные тени, да и сами глаза будто бы провалились в черепушку, и, глядя на него, Дуняшке живо приходили на ум сказки её бабки – про нежить лесную, да сиротку Василису, что воротилась к мачехе с черепом, подаренным Бабою Ягой. Только у черепа того, посаженного на палку, хотя бы светились глаза в отличие от доктора, взгляд которого потух навсегда. Пелагея Дмитриевна возилась на кухне, готовила незатейливые обеды и завтраки, ели-то теперь только лишь они вдвоём, после шла убирать двор. Уже наступил март, и снег, к счастью, не сильно досаждал жильцам дома. Если и начиналась метель, то к обеду всё уже таяло. Дороги расквасило, снежная каша, замерзающая по ночам грязными рыхлыми комьями, днём превращалась в месиво, не дающее проехать ни саням, ни телеге. Однако, за доктором приходили пешком, звали его на вызов к болящим, да только тот отказывался, передавая через дверь Пелагее Дмитриевне, чтобы отвечали, что доктор, дескать, и сам захворал и быть к ним не может. Старая кухарка вздыхала горестно, качала головой, шла к крыльцу, объясняться с пришедшими.

Приезжал Тимофей Иванович. Долго беседовал о чём-то с Иннокентием Прокопьевичем. Кричал зло и сердито. Слов было не разобрать, но Дуняшка с Пелагеей Дмитриевной по одному лишь тону его поняли, что он очень и очень рассержен. Таким они никогда доселе не видали добрейшего Тимофея Ивановича. Хозяин отвечал гостю невнятно, тихо, будто убеждая в чём-то. Ругань шла не меньше часа. В какой-то момент послышалась возня, а вслед за нею звон бьющегося стекла. В конце концов Тимофей Иванович выскочил из кабинета со взъерошенными волосами и горящим взглядом, едва не споткнувшись о Митеньку, который переступал ножками вдоль коридора, держась за стенку, и не сбив с ног Дуняшку, стоявшую рядом.

– Простите, – пробормотал он, поклонившись. – До свидания! – крикнул он уже от двери.

– И вам всего доброго, – поклонилась Пелагея Дмитриевна, смахивающая пыль с вешалки у входа.

Когда дверь за Тимофеем Ивановичем захлопнулась, она присела на кресло, потёрла рукой грудь.

– Ох, на сердце неспокойно. Чтой-то будет.

– Думаете, Иннокентий Прокопьевич совсем плох? – спросила полушёпотом Дуняшка, стараясь, чтобы в кабинете её было не слышно.

– Не то слово, Дунюшка, – Пелагея Дмитриевна смахнула слезу.

– Но почему же он не вылечит сам себя? – непонимающе уставилась на неё кормилица, – Или же не попросит помощи у своих коллег?

– Эх, Дуня, помощи-то попросить несложно, было бы желание. А он не хочет лечиться. Хворь его дюже как плоха.

– Да что ж же это за болезь такая? – воскликнула Дуняшка и тут же зажала себе рот ладошкой. В кабинете было тихо, и она продолжила, – Нешто от неё лекарства нет?

– Лекарством-то он себя и лечит, – печально заключила кухарка.

– Это ж как это? – в недоумении застыла Дуняшка.

– Я кой-чего услыхала ненароком, не подслушивала, нет! – замахала она руками, – Упаси Бог. Но Тимофей Иваныч уж так громко кричал, что… Доктор наш употребляет какую-то настойку, которая дюже крепка и пьют её только, когда совсем дело плохо, да по три дня всего. Она и разбавлена водою бывает сильно, как я скумекала из слов Тимофея Иваныча. И берут её в аптеке под подпись. А наш-то доктор где-то раздобыл несколько склянок разом и теперича прячет их, и пьёт тайком эту гадость, и от этого делается вовсе болезный и умом неладный.

Дуняшка молчала, но мысли её были, как могло бы показаться, не о заботе и переживаниях за хозяина, а о том, как извлечь из того пользу.

– Ежели доктор помрёт, то Митеньку определят в сиротский приют. Это как пить дать. Ну а я, стало быть, сделаюсь свободна.

И она улыбнулась своим мыслям. И было чему радоваться. Попыток к побегу Дуняшка не оставляла, да только проку от них было чуть. По ночам дом заволакивало, застилало, словно гроб, еловыми лапами. А днём, когда она пыталась, покуда никто не видит, покинуть двор, и вовсе происходило дурное – раз с ней сделался самый настоящий припадок, когда она взялась за ручку ворот, чем до смерти перепугала кухарку, увидевшую всё в окно. Другой – она просто бродила кругами по двору, минуя калитку в сад и ворота, ведущие на улицу, и просто-напросто не видела их. Всё плыло как в тумане. Глаза заволокло хмарью. В третий раз она почти уже сумела потянуть калитку на себя, как её опрокинуло наземь невидимой силой и потащило волоком по двору. Дуняшка визжала и отбрыкивалась, но как одолеть того, кого и не видать? Её закрутило волчком, а затем швырнуло с размаху на крыльцо, и она пребольно ударилась о ступень, и даже, кажется, сломала себе что-то в груди. Она не стала говорить о том ни доктору, ни Пелагее Дмитриевне. Перемотала грудь потуже платком, так полегче было. Молока один шут уже почти не осталось, всё перегорело. Митенька грудь теперь не брал, да и нервы сделали своё дело. Устроиться куда-то кормилицей можно было уже и не мечтать. Да она уж и оставила эту затею, мечтая лишь выбраться поскорее из проклятого дома. О том, что Митенька в пище не нуждается, она молчала, утаив сей факт от отца и Пелагеи Дмитриевны. После пожара и слов доктора о том, что Дуняшка тоже тронулась умом, как и Агриппина, она предпочитала помалкивать, боясь, чтобы и её не определили к Тимофею Ивановичу в весёлое заведение.

– Ничего, что-нибудь да придумаю, – говорила она сама себе.

А в один из дней Пелагея Дмитриевна вдруг не поднялась с постели. Дуняшка, не обнаружив утром привычного завтрака на кухне, где печь была холодна и не топлена, поняв, что дело неладно, бросилась в комнату кухарки. Та лежала в постели и широко открытыми глазами глядела в потолок.

– Жива, – выдохнула с облегчением Дуняшка и, подскочив одним прыжком к кровати, присела на корточки и взяла женщину за руку.

Рука оказалась холодной, как лёд. Пальцы непривычно закостенели и согнулись в птичью лапку. Дуняшка вскрикнула, ей почудилось, что та мертва и уже остыла. Но глаза… Они смотрели живо и расширившиеся зрачки метались под полуприкрытыми веками, будто женщина боялась чего-то. Уголок рта перекосило, и ниточка слюны стекала из него на подушку.

– Пелагея Дмитриевна, – дрожащим шёпотом позвала Дуняшка, – Пелагея Дмитриевна, что с вами?

Та перевела на неё взгляд, губы её затряслись, пытаясь вымолвить что-то, но изо рта вылетело лишь нечленораздельное мычание.

– Никак родимчик её разбил, – похолодела Дуняшка. – Я сейчас, Пелагея Дмитриевна, я мигом! – она горячо затрясла руку кухарки, уложила её поверх одеяла и метнулась к выходу.

Протяжный стон донёсся ей вслед, остановив её. Дуняшка оглянулась, ожидая, что с ней заговорят, но женщина лишь мычала и слёзы обильно текли по её морщинистым щекам. Насилу достучавшись в кабинет доктора, Дуняшка, наконец, сумела объяснить ему, что случилось. Иннокентий Прокопьевич слушал её, хмурясь. Глаза его в красных прожилках напоминали кроличьи, казалось, сам цвет их поменялся, взгляд блуждал по сторонам, отблески сознания вспыхивали в них искрами, но тут же тухли, угасали и сменялись апатией. Когда Дуняшка закончила сбивчивую речь, Иннокентий Прокопьевич, не говоря ни слова, обогнул её и нетвёрдым, но довольно быстрым шагом, направился в комнату прислуги, откуда доносились приглушённые стоны. Едва увидев больную, он понял, что дело плохо. Это было мозговое нарушение.

– Нужно пустить ей кровь, – бросил он через плечо Дуняшке, – Поможете мне, Евдокия.

Та, сглотнув подступивший к горлу, ком тошноты, кивнула.

– А Митенька где? – неожиданно добавил он.

– Спит покуда, – учтиво ответила кормилица.

Тот довольствовался ответом, не задавая больше вопросов. Сходив в кабинет, он вернулся с набором для кровопускания и приступил к делу. Закатав рукав ночной рубахи Пелагеи Дмитриевны, он затянул ей руку повыше локтя ремешком, так, что сквозь тёмную старушечью кожу, сухую и тонкую, проступили неровными тяжами вены. Выбрав самую на его взгляд подходящую, Иннокентий Прокопьевич сделал чёткий короткий надрез блестящим ланцетом, выуженным из металлической коробочки. Брызнула тёмная, почти чёрная кровь.

– Держите это, – доктор сунул Дуняшке в руки небольшую посудину, подставив её под истекающую из ранки кровь.

Кормилица послушно выполнила приказ. Посудина быстро наполнялась, кровь почти мгновенно сворачивалась, и, глядя на это, Иннокентий Прокопьевич неудовлетворённо цокал языком, Дуняшка же старалась вовсе не смотреть вниз и старательно отводила взгляд, её мутило всё сильнее от ощущения теплоты лотка в её ладонях. Но вот кровь сменила свой дегтярный цвет на вишнёвый, затем на алый и доктор довольно кивнул, вынул из своего ящичка моток чистой, свёрнутой рулоном ткани, шириною в пядь, и принялся перевязывать руку Пелагеи Дмитриевны, останавливая кровотечение, затем забрал у Дуняшки посудину и пошёл прочь. Старая кухарка словно бы ожила, она перестала стонать и лежала тихая, спокойная, прикрыв глаза. Дуняшка прислушалась к дыханию – слава Богу, дышит. Знать, уснула. Вернулся доктор, принёс какой-то флакон. Влив три ложки сего снадобья в рот Пелагеи Дмитриевны, он посмотрел на Дуняшку:

– Что ж, Евдокия. Покуда не встанет на ноги наша Пелагея Дмитриевна, мы с тобой вдвоём. За чистотой не следи, не суть теперь. Готовь себе поесть чего да за дитём гляди, и будет на том. За Пелагеей по очереди будем ходить. Я стану лечить, а ты уж обихаживай. Тут без женских рук никак не обойтись.

Дуняшка кивнула. Выйдя вслед за доктором в коридор, она спросила тихо:

– Она не помрёт?

– Будем надеяться. Возраст всё ж таки. Да и состояние её нестабильное.

– Какое? – не поняла Дуняшка.

– Я не могу с уверенностью сказать вам, Евдокия, что будет дальше, так понятнее?

Дуняшка кивнула.

– Покормите Митеньку, – бросил доктор, удаляясь в кабинет, – И искупайте его, что ли. Вчера от него так смердило. Я всё понимаю, у вас теперь много хлопот, всё свалилось на нас разом. Но гигиена должна быть превыше всего. Это здоровье.

Дуняшка хотела было ляпнуть, мол, не вы ли самолично вынули надысь из уха вашего сыночка опарыша, да смолчала. Доктор явно не помнил этого, либо списал всё на лекарственный бред. Да и пёс со всем этим.