В горле нестерпимо жгло. Сухой язык прилип к нёбу. Дуняшка закашлялась и лёгкие опалило жаркой болью. Кашель – густой, надсадный, до тошноты – облегчил, однако, дыхание и в глотке ощутимо прочистилось. На подушке у рта остался тёмный комок слизи, смешанной с гарью. Дуняшка открыла глаза: кажись жива. По крайней мере вот они – знакомые стены с лепниной. Дурацкие толстые ангелочки в углах комнаты, держащие на своих пухлых ручках потолок. Никогда они не нравились Дуняшке. Что за нелепость? Ангелы вовсе не такие. Дуняшка нахмурилась, вспомнив свой сон, или же бред, видения, что являлись ей, покуда она, похоже, была без сознания. И это были уж точно не ангелы. Высокие, тощие, под самый потолок, покрытые свалявшейся тёмной шерстью, вытянутые оскаленные морды, увенчанные рогами, и лапы, даже не лапы, а лапищи – с длинными, похожими на древние корневища, пальцами, заканчивающимися острыми гнутыми когтями. Они звали её за собой, манили, говорили, что она их. Их добыча. И принадлежит им. А Дуняшка не хотела идти с ними. Она отбрыкивалась изо всех сил, а те всё тянули и тянули край простыни, намереваясь вместе с бельём стащить Дуняшку с постели и уволочь за собой в бездну, в геенну огненную. Слава Богу хоть проснулась она, не успели проклятые совладать с нею. Дуняшка довольно выдохнула. Но тут же вспомнила пожар и Митеньку, висящего вниз башкою, изрыгающего её волосы вперемешку с кровью, вспомнила свою лысину, покалеченные ногти и тихонько завыла.
– Очнулась, красавица наша, – рядом захлопотал, зашевелился кто-то.
Дуняшка повернула голову набок, это далось ей с трудом, голова казалась чугунком – тяжёлым и отупевшим. Рядом суетилась Пелагея Дмитриевна.
– Ох ты ж, Дунюшка, да что же приключилось-то давеча? Страсти-то какие!
Дуняшка лишь тихонько заскулила в ответ.
– Проснулись мы с Аннушкой, а из коридора дымом тянет. Испужались мы шибко! Соскочили, как ужаленные, да бежать. Выбежали из комнаты, глядь туда, глядь сюда, нет, на нашем-то этаже покойно. А я было думала, что на кухне чего загорелось. Поняли мы, что огонь-то у вас, на втором, да и кинулись скорее, как были в одних сорочках. Уж до того ли, матушка. Поднялись, видим, из детской дым так и валит, так и валит клубами. Мы дверь распахнули, а там не видать ни зги. Всё пеленой заволокло. Мы в гостевую бросились, одеялы с постели похватали, да обратно. В те одеялы завернулись с макушкой и вошли. Насилу тебя отыскали, под окном ты лежала. Да вся в крови, матушка, мы думали – убили тебя.
– Да кто ж меня убьёт? – едва выговорила через силу Дуняшка.
– Да как знать, может пробрался кто в дом, знаючи о беде, о том, что хозяин сам плох. Людей на свете много лихих, недобрых. Ну да выволокли мы с Аннушкой тебя за руки, за ноги на волю. В коридоре-то поменьше дыму было. Потом Митеньку стали искать, благо, он, сердешный, в своей колыбели и лежал.
Дуняша почуяла, как отсутствующие волосы шевелятся и встают дыбом.
– Он… жив? – прошептала она.
– Слава Богу! Аннушка его на двор в одеяльце вынесла, он и задышал сразу, закричал. Сейчас-то уж вовсе хорошо с ём.
– А Иннокентий Прокопьевич?
– Он сам проснулся. Выбежал к нам. Втроём-то мы и сумели-таки затушить пламя. Ох, и страшно было, Дуняша! Думали, не сдюжим, сгорит весь дом. Ох ты ж, милая моя, да как же так вышло-то? Кто ж тебя так?
Она замолчала и спустя мгновение продолжила шёпотом:
– Уж не хотела я и сказывать, чтобы тебя не расстраивать. Да уж скажу. Хозяин-то наш сказал, дескать, вот и Евдокия тоже с ума сошла.
– С ума сошла? – воскликнула хрипло Дуня, она не узнавала собственный голос, он звучал, как сквозь толщу воды.
– Да, милая… Но ты не думай, мы с Аннушкой в это не поверили! – тут же спохватилась она и принялась гладить Дуняшку по плечу.
Пелагея Дмитриевна задумалась, качая головой, её подбородок дрожал, в глазах стояли слёзы.
– Иннокентий Прокопьевич сказал, дескать, ты сама себя покалечила, косу-то и отрезала сама да припрятала, а ночью ещё и пожар устроила, опрокинув лампу…
– Я? Сама? Да как же это? – Дуняшка задохнулась от гнева.
– Милая моя, да мы не верим в это, не серчай. Просто ты должна знать, вот я и сказала.
– Да с чего он так решил? – с обидой проговорила Дуняшка сквозь слёзы.
– Дак ведь, когда мы тебя нашли… коса твоя… вокруг шеи была обмотана. Так, будто ты удавиться ею собралась.
Дуняшка вытаращила глаза, не в силах вымолвить более ни слова. Она судорожно соображала, какая же коса, ежели она в своих собственных руках держала лишь свалянные в комья волосы, такие же, как колобки шерсти, коими рыгает кошка, почистившая свою шубку язычком. Как из этой пакли, переваренной в чреве маленького монстра, могла получиться коса?…
– Коса? – сказала она вслух, будто бы продолжая свои мысли.
– Она самая. Целёхонька. И вкруг шеи-то и обмотана. А вот кровь откудоча, мы так и не поняли. Как обмыли тебя, дак глядим – раны и нет никакой. Доктор сказал, что желудочное кровотечение было. Кажись так, я не шибко грамотна, могу и соврать чего. А косу-то мы сожгли от греха подальше, в тот огонь и бросили.
Дуняшка молчала. Она вновь обвела взглядом стены. Это была гостевая спальня на втором этаже. Всего их было две, разделяющих детскую от хозяйской спальни. В одной из них они сейчас и находились.
– А где Митенька? – спросила Дуняшка.
– Да покуда с Аннушкой, в соседней комнате живут. Уж до чего спокойнёхонькой ребёнок, диво. Водиться с ним одно удовольствие. Аннушка и прибрать успевает по дому, а он всё себе играется тихонечко.
– Знаю я его игры, упырёныш, – подумала с сарказмом Дуняшка, да смолчала снова.
– А Иннокентий Прокопьевич, как он?
– Да слава Богу. Вчера-то ещё лежал. А нынче уехал с утра по делам. Хоть бы уж поправился скорее. Вовсе изводит он себя.
Не оформившаяся ещё, но яркая думка мелькнула в голове Дуняшки.
– А ведь он теперича меня и уволит, небось? – она постаралась придать голосу как можно больше горечи, но вышло, кажется, не очень убедительно, и она закашлялась для проформы.
– Да с чего же это? – не поняла кухарка.
– Ну а как же? Коль я сумасшедша стала. Значит, не доверит он мне больше сына.
Пелагея Дмитриевна покачала головой:
– Ничего такого он не сказывал. Добрый он доктор-то наш, отходчивый. Это он со зла сказал, от страха, какой ужас-то был с этим пожаром. Мы все шибко испужались. Не серчай на него.
– Да разве я серчаю? – вздохнула Дуняшка, – Ладно. Подыматься надо, сколько можно лежать.
– Да ты аккуратнее, милая! – Пелагея Дмитриевна подхватила Дуняшку под локоток и помогла сесть, а затем и встать на ноги, – Кушать хочешь?
– Можно бы похлебать чего.
– Вот и славно! Одевайся да пойдём вниз, на кухню. Я тебя накормлю, напою, так и сил наберёшься потихоньку.
В коридоре пахло горелым деревом. Дверь детской сильно закоптилась. Внизу послышался топот и смех. С прогулки вернулась Аннушка с Митенькой на руках. Счищая с валенок снег, девушка посадила Митеньку на низенькое креслице у входа, и спускающаяся по ступеням Дуняшка аккурат столкнулась с ним глазами. Ребёнок проводил её внимательным, цепким взглядом. А потом вдруг произошло невиданное. Он улыбнулся широко, сполз с креслица, будто с горки, и вдруг пошёл. Один неуверенный шаг, второй – и мальчик плюхнулся на мягкое место и заревел.
– Святые угодники! – всплеснула руками замершая столбом позади Дуняшки Пелагея Дмитриевна, – Вы видали, девоньки? Митенька-то наш пошёл! Вот радость-то какая! Это он, небось, тебя, нянюшку свою увидал, вот и побёг.
Дуняшка же лишь глядела во все глаза на Митеньку и мороз продирал её изнутри – чудовище пошло. Что же дальше?
Аннушка, восторгаясь и ахая, подняла Митеньку и принялась раздевать его, нахваливая и умиляясь его дебюту.
– Вот папенька-то приедет, мы его обрадуем! – щебетала она.
Вечер выдался спокойным и практически таким, каким бывали вечера в хорошие былые времена. Только и недоставало Агриппины Лаврентьевны. Доктор сказал, что она так и не приходит в себя, то молчит, то говорит всякую ересь. Но Тимофей Иванович не теряет надежды, что всё наладится. Новость о первых шагах Митеньки обрадовала отца. Пелагея Дмитриевна даже испекла по такому случаю праздничный пирог, и они устроили тёплый ужин за одним столом. Митенька чинно сидел в своём высоком стульчике и смотрел на всех, улыбаясь. Но Дуняшка видела за этой невинной обманной улыбкой хищный, звериный оскал.
После той злополучной ночи ещё несколько раз она пыталась уйти тайком, но всякий раз, спускаясь ночью в холл, она видела те же густые еловые лапы и сплетения корневищ, наглухо закрывшие все входы и выходы из дома. С утра же всё было по-прежнему, и ни одной хвоинки не лежало на полу в напоминание о страхе ночи. Дуняшка впала в тоску. Но не теряла надежды на побег.
Наступила весна. И первые её дни ознаменовались неожиданной вестью. Аннушка попросила расчёт. Краснея и смущаясь, она сообщила, что выходит замуж, и что супруг её вскорости уезжает по службе из этого города в N-скую губернию и она, конечно же, отправится туда с ним, как законная жена. Через два дня они проводили Аннушку. Доктор отблагодарил её некоторой суммой денег в приданое, и Аннушка долго и слёзно благодарила его в ответ за щедрость души и доброту, желая скорейшего выздоровления Агриппине Лаврентьевне и всем домочадцам. В доме остались трое взрослых и младенец.
– Чтой-то дальше будет? – с тоской подумала Дуняшка, стоя с остальными у ворот и махая рукой вслед саням, в которых красивый молодой человек увозил Аннушку прочь из этого дома.