Дуняшка поднялась в детскую. Упырёныш уже проснулся и сидел в своей кроватке, уставившись на дверь. Явно поджидал её. Дуняшка перекрестила его и тут же в ответ донёсся шипящий смех, словно крестное знамение лишь раззадорило его, не причинив вреда.

– У, нежить. Тятька-то просит искупать тебя. Сделаем, коль ему так надо. Да только не будет от того проку.

Она всё ж таки для отвода глаз растопила печь на кухне, поставила готовиться обед, нагрела воды. Приготовив там же, за занавеской, чан с водой, она принесла Митеньку и принялась его купать, как вдруг вздрогнула. На спине младенца проступили от горячей ванны пятна – синие и зеленоватые, они расползались с быстротой во все стороны, кожа стала слоиться, пузыриться, трескаться, и вот уже несколько шматов шириной в два пальца свесились лохмотьями вниз. Плоть младенца разлагалась. Дуняшка зажала рот рукой, застонала от ужаса, попятилась. Митенька же, весело взглянув на неё, рассмеялся жутким могильным смехом, похожим более на кряхтенье старика, нежели на переливчатый смех ребёнка, а затем вдруг растянул губы в улыбке и произнёс нараспев:

– Ма-а – а-ма!

Дуняшка замотала в отчаянии головой, задрожала всем телом, закрестилась, всё отступая назад, но спина её уперлась в стену, и она остановилась, не сводя взгляда с ребёнка, продолжавшего плескаться. Тот же вошёл в раж, и хохоча беспрестанно, принялся бить по воде ладошками, всё громче и отчётливее повторяя:

– Ма-ма! Ма-ма! Ма-ма!!!

– Нет… Нет… Нет!! – Дуняшка зажала уши руками, сжалась в комочек, и, не в силах более это выдержать, бросилась вон из кухни.

На пороге она влетела во что-то, и, переводя дыхание, остановилась. Это был Иннокентий Прокопьевич.

– Куда же вы так бежите, голубушка? – развёл он руками.

– Я…. я, – она не в силах была вымолвить ни слова. Её всю трясло.

Иннокентий Прокопьевич вошёл в кухню. Вид у него был куда более бодрый, нежели утром. Он насвистывал какую-то мелодию и выглядел вполне довольным. Подойдя к ванночке, он склонился над сидевшим в ней Митенькой и принялся поливать его водой, зачерпывая её пригоршней.

– Вот так, вот так мы искупаем нашего сорванца, – приговаривал он, проводя пальцами по плечам сына.

Дуняшка с ужасом наблюдала, как плоть кусками съезжает со спины младенца под ладонями отца, обнажая белые, как снег, рёбра, истекающие смрадным месивом из мышц и гноя.

– Неужто он ничего не видит? – почти впав в обморок, думала она.

– А подайте-ка вы нам, Евдокия, полотенце, – произнёс Иннокентий Прокопьевич, и Дуняшка, как сомнамбула, выполнила просьбу.

Отец обтёр сына, завернул его в полотенце, на ткани тут же проступили тёмно-багровые пятна:

– Отдохните, Евдокия, покуда я сам с Митенькой побуду.

– Я… Я тогда к Пелагее Дмитриевне наведаюсь, – пробормотала Дуняшка.

– Вот и верно. Сходите.

Дуняшка, собрав всю волю в кулак, вышла прочь из кухни и почти бегом бросилась в комнату прислуги. Пелагея Дмитриевна спала, но, заслышав звук шагов, открыла глаза.

– Ду. Ня, – прошептала она, разжав сухие губы.

– Пелагея Дмитриевна, вы заговорили! Стало быть лучше! Вот и славно! – обрадовалась кормилица.

– Сядь, – старуха поманила её к себе вялым движением головы, подбородок её дрогнул.

Дуняшка села послушно.

– Вы пить хотите? Может покушать?

Старуха покачала отрицательно головой, положила скрюченную в птичью лапку ладонь, на колено Дуняшки.

– Беги, Дуня.

– Что? – похолодев, спросила та.

– Беги отсюда. Нынче ночью я видала Митеньку. Теперь я знаю, в ком всё зло, что пришло в этот дом. Это Митенька. В его тело вселился кто-то. Он и несёт несчастья и смерть. Он свёл с ума мать, довёл отца до пристрастия к пагубной дряни. Из-за него и со мной случился этот удар. Он и тебя изведёт. Слава Богу, Аннушка уехала из этого чёртова логова. И ты беги. Беги скорее, Дуня. Прямо сейчас беги. Пока не поздно.

– Но… Я не могу. Он не пускает меня, – слёзы побежали ручьём по щекам кормилицы.

– Придумай что-нибудь. Нынче ночью я проснулась, – Пелагея Дмитриевна коверкала слова, едва изъясняясь, но Дуняшка понимала её, – Захотелось до ветру. Вышла я в коридор. Дошла, было, до кухни. Там, знаешь, мы с Аннушкой на ночь за занавеской ведро ставили, чтобы на мороз не выбегать. Так вот. А в коридоре-то Митенька ползает… только не по полу ползает. А по стене. Он меня не приметил. Дополз до середины потолка, а после как свесится вниз головёшкой, а ножками-то держится за лепнину, как только не падает. Рубашонка его белая пузырём надулась. Тут он лицо на меня обратил, а глазищи у него, как у кошки горят, Дуня. Я была иль нет, кинулась в комнату, заперлась, в кровать забралась, под одеяло спряталась, да всё шепчу молитовку-то. И вдруг, матушка ты моя, дверь сама распахнулась, засов-то спал, и Митенька входит, топ-топ, ножишками своими. И сам всё глядит на меня. Я с макушкой под одеяло забралась. А он и давай вкруг кровати ползать. Тут-то по полу, а тут по стене. Только пятки стучат. Тук-тук-тук! И всё быстрее и быстрее. Тут-то я сознания и лишилась. А как проснулась утром, поняла, что подняться не могу. Паралич меня разбил, Дуня. Вот язык едва заработал. Беги, милая. Уходи скорее отсюда.

– А вы?…

– Мне недолго осталось. Чую я смерть моя близко. Так что ужо всё одно. Доктор тоже конченый ужо человек. А ты уходи.

Дуняшка встала и, шатаясь, дошла до двери.

– Прощайте, Пелагея Дмитриевна.

– Ступай. Бог тебе в помощь, – старуха кое-как подняла трясущуюся кисть и скрюченными пальцами перекрестила кормилицу.

Миновав коридор, Дуняшка решительно направилась к выходу, без денег, без верхней одежды, она хотела одного – бежать, бежать отсюда, покуда упырёныш не довёл и её до смерти или сумасшествия. Дверь не поддавалась. Дуняшка в отчаянии крутила ручку, трясла её, но всё без толку. Тогда, схватив, стоявший на тумбе подсвечник, она кинулась к окну и с размаху ударила по стеклу, но снова никакого эффекта её действия не возымели. Она то бросалась на окна, то вновь к двери, колотя в них кулачками. Всё тщетно. Упав на кресло, она разрыдалась навзрыд. На лестнице показался доктор. Спустившись, он подошёл к ней, тронул за плечо.

– Я понимаю, Евдокия. Я понимаю. Мы все очень устали. Митенька уснул. Ступайте и вы отдыхать. Поспите. Утром будет легче.

С этими словами он скрылся в кабинете. Выплакав слёзы, Дуняшка поднялась и безучастно побрела наверх. В детскую.

Ночь накрыла дом. Слышно было, как внизу, в гостиной тикал маятник, отсчитывая время, оставленное жильцам. Дуняшка не спала. Она лежала, глядя в потолок, и ни единой мысли не было в её голове.

Утром доктор вошёл в детскую с дурной вестью. Ночью не стало Пелагеи Дмитриевны.

– Я займусь погребением. А вы будьте с Митенькой, – сообщил он, – У неё никого не было. Я обязан устроить всё для нашей доброй старой девы наилучшим образом. Она была искренним и добрым человеком и служила нам верой и правдой. Вечная ей память.

В доме стучали дверьми, приходили люди из похоронного бюро. Дуняшка сделала попытку выйти из дома вместе с одним из них, но вновь ей это не удалось. Прямо на пороге с нею произошёл припадок. Доктор списал всё на нервы и усталость, напоив её каким-то сладковатым питьём. После этого Дуняшке полегчало, тело расслабилось и мысли прояснились. Она поднялась в детскую. Из окна второго этажа она видела, как выносят гроб с телом покойной, как уходит вслед за ними Иннокентий Прокопьевич, как он садится в экипаж и уезжает вслед за повозкой с гробом. Дуняша осталась одна с упырёнышем. До сего момента ей ещё ни разу не приходилось оставаться с ним наедине во всём огромном доме. Она села на кровать, уставившись на Митеньку, играющего на полу с лошадкой. Щёки его почернели, и в появившихся отверстиях, как в норах, виднелись копошащиеся черви. Из уголка рта стекала тёмная вонючая струйка сукровицы и гноя, вперемешку с кровью. Дуняшка встала и направилась к двери. Она будет пробовать снова и снова, покуда у неё не получится.

– Ма-ма! – донеслось из-за спины, – Куда же ты, маменька?

Дуняшка почувствовала, как по коже её бегут мурашки, а ноги отказываются держать её. Разве может восьмимесячный малыш так говорить? Это дьявол, сам сатана говорит его ртом.

– Что же ты бежишь от меня, маменька? Я так скучал по тебе там, в тёмном бору. Мне было холодно и сыро, а ещё так тоскливо. Со мной играли только волчата, что отрыли моё тело. Они грызли мои ручки и ножки, глодали косточки. Но я был рад даже этому, хоть кому-то я был нужен. Ведь ты меня бросила. А потом большие чёрные птицы, что зовутся воронами, прилетели и растащили то, что не догрызли волки, по всей чаще, по гнёздам и сырым ямам, по кустам и логам. Но душа моя, маменька, осталась там, сидеть и плакать на моей могилке под старой разлапистой елью, что стала моим домом. Каждую ночь ко мне прилетал лупоглазый филин и пел мне колыбельную, которых ты мне не пела никогда. А после я увидел тебя. Душа ведь всё видит. Ты была в этом доме и нянчила другого мальчика. Кормила его моим молоком. Пела ему мою колыбельную. И я пришёл сюда. И стал ждать. Когда Митенька помер, я так обрадовался! В тот же миг я занял его место, едва только душенька его покинула это тело. И теперь я с тобой. Мы ведь должны быть вместе, правда, маменька?

Дуняшка, бледная, как смерть, сползла по стене. Она вспомнила всё. Всё до единого. Там, в деревне, она полюбила женатого мужчину. И стала гулять с ним. А после понесла. Но мужчина не захотел признать её ребёнка. И оставил её, велев никогда не попадаться на его пути. Уже почти на сносях она явилась к нему в дом и в открытую заявила о их ребёнке. Но он прогнал её, назвав безумной блядью, неизвестно от кого зачавшей выблядка. Дуняша ушла, шатаясь, ничего не видя от слёз. Она родила в бане, в одиночку, и на другой день вновь пошла к тому мужчине, надеясь на то, что, увидев дитя, сердце его смягчится. Она не претендовала на роль жены. Знала, что семью он не оставит. Но хотела хотя бы помощи. Ведь она была сиротой и как воспитывать ребёнка в одиночку не ведала теперь. Но вновь он прогнал её со двора, ударив несколько раз палкой. И тогда Дуняша, ничего не соображая от горя, пошла в чащу. Там в тёмном бору под разлапистой елью, в мягкой почве, она вырыла собственными руками яму и положила в неё своего сына. В последний раз взглянув на его личико, она закопала его живьём. Он плакал, кричал, но она засыпала и засыпала яму, сгребая в неё охапки земли. Когда всё было кончено, она пошла прочь. Выбравшись из чащи, она направилась прочь из деревни, неведомо куда, но вскоре потеряла сознание. Тут, на дороге и подобрали её добрые люди, ехавшие в город на ярмарку. Не добившись вразумительного ответа, кто она и откуда будет, они забрали её с собой, а в городе сдали на постоялый двор, оплатив пребывание. Хозяин тоже был добрым человеком. Он и нашёл старушку, которая взяла на себя уход за больной. Дуняшка долго была в бреду, на грани жизни и смерти, а когда очнулась, то поведала всем о том, что муж её погиб, маленький сын помер вслед за ним, а она пошла в город искать работы, да и захворала по дороге. С этой историей пришла она и в дом Никаноровых, устраиваться кормилицей. Она свято верила в то, что сын её помер, что был у неё когда-то муж… память начисто отрезала, блокировала все ужасы того времени, заставив её поверить в собой же придуманную небылицу, с которой она жила до сего дня.

– Спой мне, матушка, – проговорил Митенька, подползая к ней и забираясь на колени.

И Дуняшка запела:

– Во темнОм бору, во сыром бору,

Там, где вороны кличут нам беду,

Где луна по небу да катится,

Ходит-мается, ходит-плачется,

Да не молодец, да не девица,

Да не зверь лесной, да не деревце,

Место гиблое, место тёмное,

Ходит нежитье там бессонное…

– Вот так, маменька, вот и ладно, – приговаривал Митенька, – Только вот имени ты мне так и не дала. Как же меня будут звать?

– Матвеем тебя нарекаю. Матвеюшкой будешь, – прошептала синими губами Дуняшка. Она провела рукой по головке ребёнка.

– Мне нравится это имя, матушка, – кивнул тот, – А теперь надо сделать так, чтобы мы были вместе. Я не хочу больше с тобой разлучаться. Только, видишь ли, Митенькино тельце уже никуда не годно, видишь, оно портится с каждым днём?

Дуняшка кивнула.

– Я не могу оставаться в нём. Значит, ты должна пойти со мной, матушка.

– Как… пойти?

– Да просто, матушка. В кухне-то верёвка лежит в шкапчике. Ты возьми её да за карниз привяжи. А после и удавись. И будем вместе! Ступай же скорее!

Дуняшка молча поднялась и зашагала на кухню. Вернувшись с верёвкой, она сделала так, как велел Митенька-Матвей. Накинув петлю на шею, она в последний раз обернулась на сына и слёзы потекли из её глаз.

– Прости меня за всё, – прошептала она.

– Я уж давно тебя простил, матушка, давай же скорее, не медли. Умирать не страшно. Только больно. Но это недолго. Потерпи. А я ужо тебя тут сразу встречу!

Дуняшка подогнула ноги и захрипела. Тело её закрутилось, глаза вылезли из орбит, она ухватилась за петлю на шее, пытаясь сдёрнуть её, высвободиться, но у неё ничего не вышло. Пальцы без ногтей бессмысленно скользили по коже. Через несколько минут она стихла. Наблюдавший за этим Митенька довольно кивнул и закрыл глаза.

Эпилог.

Из заключения полиции: «В доме номер пять в Варварином переулке обнаружены были два трупа. Один, младенца восьми месяцев от роду, умерший примерно два месяца назад, и уже разложившийся. Второй – женщины около двадцати лет от роду, найденной удавленной в петле. Причины неизвестны. Хозяин дома, Никаноров Иннокентий Прокопьевич, причастность к преступлению отрицает. Взят под стражу. Супруга его, Агриппина Лаврентьевна, находится на лечении по поводу повреждения рассудка на попечении доктора Игнатьева Тимофея Ивановича. Тот утверждает, что видел их сына в это время живым. Возможно, была подмена младенца. Выяснить сей факт.»

Спустя две недели доктор был отпущен домой за отсутствием доказательств убийства. В ту же ночь в доме случился пожар и всё сгорело подчистую. Доктор погиб в огне. Предположительно пожар случился по причине уснувшего с сигаретой в руках хозяина. Соседние дома не пострадали. Ночь была безветренной, а дома стояли на приличном расстоянии друг от друга. Иннокентий Прокопьевич Никаноров был похоронен в закрытом гробу. Агриппина Прокопьевна до конца своих дней осталась на попечении приюта, так и не оправившись.