Лестница отозвалась протяжным скрипом, едва Дуняшка ступила на первую ступень. Под ногами того, кто пробежал во тьме, она не скрипела. Значит он лёгкий. От этой мысли сделалось ещё страшнее.

– А ну как домовой? Или нежить какая? – руки Дуняшки затряслись, и она ухватилась за перила, чтобы не упасть, – И он унёс Митеньку!

В какой-то момент кормилице захотелось броситься обратно в детскую, где горела свеча, запереть на засов дверь, прыгнуть в кровать и зарыться в одеяло с головой, чтобы не слышать, не видеть того, кто бегает по ночам в этом доме. Но тут же реальность вернула девушку на место – она в ответе за ребёнка, и с неё спросится, никто не поверит в её россказни про домовых, случись чего, так что нужно идти искать. Может и вовсе приблазнилось ей. И, полная решимости, окончательно осмелев, Дуняшка резво поспешила вниз.

Первый этаж был погружён во мрак, также, как и второй. Возле двери, ведущей в кухню, снова промелькнуло белое пятно, прозвучал топоток босых ножек, скрипнули створки и смолкло всё. Снова накатил страх. Сама не зная, куда идёт, Дуняшка направилась прямо по коридору, стараясь ступать неслышно. О том, что следовало бы взять свечу, она опомнилась, уже будучи ровно посередине, там, где широкая арка вела в столовую. Вспомнив, что в шкапу у входа должна быть коробка со свечами, она ускорила шаг и вошла в комнату. Шкап тёмной громадиной возвышался справа от неё, похожий на большого медведя или коряжистого болотника, выбравшегося из глубин топи погреться под лунным светом.

– Свет, – только сейчас вдруг ёкнуло в груди, – Отчего в доме так темно уж столько ночей? Хорошо, нынче луна спряталась за тучами, а в прошлые ночи? Те были морозными, искристыми, месяц так и сиял лучиками на небе, но отчего в окна не проникало ни толики света?

Дуняшка почуяла, что её решимость тает, как дым. Странное открытие, которое она сделала только что, сбило её с толку. Не переставая шарить на ощупь по полке шкапа, она тем временем вспоминала, а проникал ли лунный свет в дом раньше? А ну, поди, разберись, может оно и прежде эдак же было, да только она не замечала. Мало ли, что эти городские архитекторы придумают, может окна под каким углом особым задуманы, чтобы ночное светило не тревожило спящих людей. Но разум упорно твердил о том, что всё в порядке было со светом до того, как, до того… как…

– Митенька помер, – довершила мысль Дуняшка и её передёрнуло от ужаса, – А что, если ребёнок всё-таки умер в ту злополучную ночь? Но кто в таком случае обитает сейчас в его оболочке и для чего?

Пальцы наконец-то нащупали восковой цилиндр, Дуняшка выхватила его и стремительно зашагала обратно по коридору, в кухню, чтобы поджечь фитиль, как вдруг кто-то со всей силы дёрнул её за подол ночной рубахи, так, что она споткнулась и, больно ударившись затылком, свалилась на пол. Свеча укатилась в сторону. Дуняшка, всхлипывая от ужаса, стремительно поднялась, встала на карачки, и принялась шарить по полу в надежде найти свечу, но тут же второй толчок повалил её навзничь и острые, как шило, зубки впились в бок. Вопль ужаса вырвался из груди не в силах больше сдерживаться внутри. Кто-то невидимый зашипел во тьме по-змеиному, и огненные василисковые глаза злобно глянули на Дуняшку, забившуюся в угол. Она замахала руками, не прекращая кричать. Второй укус пришёлся в лодыжку. Распахнулась с шумом дверь из комнаты Аннушки и Пелагеи Дмитриевны, и на пороге показалась старая кухарка, прихрамывая на неразмявшихся ото сна больных ногах, охая и причитая, из-за её спины выглядывало лицо перепуганной насмерть Аннушки.

– Господи, Боже мой, кто тут кричит? – Пелагея Дмитриевна уставилась подслеповатыми глазами во тьму, щурясь и пытаясь разглядеть хоть что-то.

– Это я, – простонала Дуняшка, услышав тут же, как нечто, хрипло выдохнув смрадом ей в лицо, вскарабкалось одним прыжком на стену и дробно застучав, стремительно поползло наверх к потолку, там задержалось на миг, обернулось, сверкнув жёлтыми глазами, и исчезло за нависающей аркой, украшенной лепниной. Аннушка, уже успевшая обернуться до спальни, вернулась со свечой, и, сунув её в руки пожилой Пелагее, бросилась к Дуняшке и принялась её подымать. Ноги не слушались кормилицу, она оперлась о стену, чтобы не свалиться, и тут к своему стыду, поняла, что обмочилась.

– Дуняша, ты чего же это? – взволнованно затараторила горничная.

Та не успела ответить, потому что из-за спины раздался встревоженный голос Иннокентия Прокопьевича:

– Что произошло?

– Да мы услыхали какой-то грохот и выбежали поглядеть что там, – отозвалась хриплым со сна голосом кухарка, – А тут вот Дуняша наша лежит.

Доктор обернулся к кормилице сына:

– Вы упали? Голова закружилась или споткнулись в потёмках? Но что вы тут делали ночью?

– Я… на кухню пошла, – на ходу сочинила Дуняшка, зубы её стучали, и из-за липкого страха, и из-за мокрого подола, облепившего ноги, – Водицы попить хотела, а в детской-то и нет, проглядела с вечера, не принесла. Виновата…

«Ох, как ты будешь виновата, когда хозяева обнаружат, что их сын исчез!» – злорадно прохихикал внутренний голос.

– Вы пошли попить, – уточнил доктор, – И что же случилось после? Как вы упали?

Какое-то чутьё подсказывало Дуняшке, что про настоящую причину лучше пока смолчать.

– Я свечу-то не взяла, думала так дойду. А тут мышь как кинется под ноги, – Дуняшка замялась, – Я спужалась шибко. Упала. Всех перебудила, уж не серчайте на меня дуру. Пойду я к себе. Всё уже в порядке.

– Ой, до чего же мы испугались, как шум-то заслышали, – пожалилась Пелагея Дмитриевна, держась за сердце, – Думали пожар.

– Хм, мыши, значит, завелись в доме, – Иннокентий Прокопьевич нахмурился, – Завтра решу этот вопрос. Нужно будет поставить мышеловки и навестить аптекаря Латыпова, у него было в продаже некое средство от грызунов, говорят просто чудодейственное. Вас проводить? – участливо спросил он у кормилицы.

– Нет, нет! – воскликнула Дуняшка, перепугавшись за то, что сейчас Иннокентий Прокопьевич увидит отсутствие Митеньки и поднимет панику, а так у неё будет время до утра, и уж она-то найдёт Митеньку, чего бы ей это ни стоило.

– Как скажете, – пожал плечами доктор, – Тогда всем спокойной ночи.

Он дождался, пока Дуняшка поднимется наверх, а Пелагея Дмитриевна с Аннушкой скроются за дверью своей комнаты, посветил в углы, ища мышь или признаки её присутствия, покачал головой, похмыкал, и вслед за остальными отправился досыпать.

Дуняшка вошла в детскую, поспешно заперла дверь – мало ли, вдруг хозяин передумает и зайдёт проведать сына – и первым делом сменила мокрую сорочку на чистую. Стало теплее. Дуняшка присела на постель и судорожно сжимая уголок подушки, принялась лихорадочно думать, что же ей теперь делать. Встав с кровати, она прикусила губу, и принялась шагами мерить комнату, соображая, куда ей пойти на поиски в первую очередь, как вдруг взгляд её упал на колыбель и что-то оборвалось в груди. Митенька, умиротворённый и чистенький, сладко спал на своём законном месте. Попятившись назад, Дуняшка уперлась в кровать, не оборачиваясь забралась в неё и юркнула под одеяло. До самой зари она боялась уснуть и лежала, не спуская глаз с колыбели, в которой спало нечто…

На следующий день за обедом Агриппина Лаврентьевна умилялась над сыном, сидевшим на руках у кормилицы. Доктор уехал по делам, и хозяйка, дабы не скучать за столом в одиночестве, позвала Евдокию отобедать с нею.

– Да что вы мучаетесь, давайте мы Митеньку вот сюда в его стульчик усадим, – ворковала она, пристраивая пухлого мальчика в детское креслице, представлявшее собою сидение с бортиками на высоких ножках.

Подлив Евдокии ещё чаю, не прекращая сочувственно интересоваться ночным происшествием, она то и дело подмигивала сыночку и сюсюкала с ним, а младенец отвечал матери широкой улыбкой и радостным улюлюканием.

– И не подумаешь, коль не знаешь, – подумала Дуняшка, искоса глядя на своего воспитанника и уже прикидывая, что надо бы отпроситься у хозяев до родной деревни, да навестить бабку Акулину, что ведала и слова всячески знала к каждому случаю. Может она разберётся что за чертовщина тут творится.

Митенька же весело игрался деревянным коником, то стуча им по стульчику, то принимаясь грызть игрушку.

– Уже два зубика прорезались! – гордо заявила Агриппина Лаврентьевна.

– Прорезались, – эхом отозвалась кормилица, не спуская глаз с мальчика.

Хозяйка истолковала её взгляд по своему.

– Евдокия, ты бы сходила, прогулялась немного. Надо как-то компенсировать твои ночные неприятности с этой мышью. Иннокентий Прокопьевич нынче привезёт отравы, чтобы им неповадно было.

– А ты, бездельник, – обратилась она к большому полосатому коту, что забежал в столовую, вернувшись по всему видно с улицы, шубка его искрилась от снега, – Мог бы и отрабатывать свой хлеб и ловить этих серых кусаток.

Кот уставился на хозяйку, понимая, верно, что она обращается к нему, а затем повернул усатую морду к ребёнку, сидевшему в своём креслице. Внезапно зрачки животного сузились, шерсть встала дыбом, и он зашипел, выгнув спину коромыслом.

– Чего это с ним? – обомлела Агриппина Лаврентьевна, но не успела Дуняша ответить, как кот, изогнувшись, как пружина, полетел вперёд и с размаху врезался в высокие ножки креслица. То покачнулось, мать вскрикнула и успела перехватить его, но Митенька, не удержавшись, выпал из накренившегося креслица и повис, зацепившись за бортик ножкой. Дуняша схватила ребёнка, возопившего дурным гласом, и передала матери, протянувшей тут же руки навстречу. Агриппину Лаврентьевну трясло, она со злостью схватила со стола тарелку и швырнула ею в животное, однако не попала. Кот успел увернуться и громко мяукнув, выбежал из столовой прочь.

– Скотина эдакая! – в сердцах выпалила Агриппина Лаврентьевна, качая и успокаивая сына, – Это что же с ним такое? Словно взбесился.

– Совсем как Лиззи, – подумала Дуняшка, и молча принялась собирать с пола осколки.