От царапины на Митенькиной ножке не осталось и следа. Раны на руках Аннушки уже затянулись.

– Отлично, – приговаривал доктор, делая девушке перевязку в своём кабинете, – Нагноения нет. Дренажи убираем. Скоро не останется и следа, ну разве что небольшой рубчик. Укус получился удачным, если это слово, вообще, приемлемо здесь.

Иннокентий Прокопьевич вздохнул, отошёл к рукомойнику, вымыл руки и снял халат.

– Иннокентий Прокопьевич, – несмело позвала горничная, – А как вы считаете, отчего так вышло всё?

– Что? – не понял доктор, погрузившийся в свою думу.

– Да с собачкой-то. Ведь она завсегда смирная была, ласковая такая. С чего это она взбесилась вдруг, как вы думаете?

– Не знаю, – покачал головой доктор, – Я и сам не понимаю, почему это произошло. Лиззи всегда любила Митеньку, облизывала его с головы до пят, лежала рядом с креслом, когда Евдокия садилась внизу у камина кормить дитя. Охраняла…

– Так может она и сейчас охраняла? – спохватилась Аннушка.

– Кого? Митю? – нахмурился доктор, – Но ведь она на него и бросилась.

– Не Митю, а вас, своего хозяина. Может ей что-то не понравилось, запах какой чужой или ещё что, вот она и бросилась на него.

– Я не знаю, Анна, – доктор протёр глаза, – Я так любил свою Лиззи, я вырастил её из вот такого щенка… Ума не приложу, что должно было случиться, чтобы она кинулась на ребёнка. Да что теперь судить? К счастью, всё обошлось. Для нас, конечно, не для бедной собаки. Страшно представить, что могло бы быть, не бросься ты наперерез и не выиграй время. И Евдокия аккурат появилась на крыльце. Эх… Где мне теперь найти такую же умную собаку?

– Значит, вы не держите зла на неё? – с удивлением приподняла бровки девушка.

– Нет, конечно. Какой бы умной она не была, но она только лишь собака – животное. И целиком моя вина в том, что случилось. Моё упущение в воспитании и дрессировке.

Аннушка тяжело вздохнула, посмотрела на свои руки в бинтах:

– Так я пойду, коли?

– Ступай, ступай, Аннушка, да побереги ручки-то. Уборка обождёт. У нас и так всегда всё сияет в доме. Пока что твоё здоровье важнее.

Девушка раскраснелась от похвалы, улыбнулась, и ответив «Спасибо», юркнула за дверь. Доктор подошёл к окну и выглянул во двор. День нынче стоял пасмурный, вьюжный. Однако Евдокия, глянь-ко, молодчина, вышла с Митенькой на прогулку. Дуняшка, с укутанным ребёнком на руках бродила по двору, что-то рассказывая мальчику и показывая пальцем на сидевшего на заборе петуха. Митенька улыбался и губы доктора тоже расплылись в непроизвольной улыбке. Митенька был таким долгожданным, таким выстраданным ребёнком.

– И как мы жили без него? – подумалось отцу, – Всё было не то. Всё пустое.

Тем временем Дуняша приблизилась к дому, всё так же тетёшкая своего воспитанника. Они стояли совсем близко от окна, и доктор мог даже различить крохотное родимое пятнышко на щёчке младенца. Внезапно Митенька отвернулся от занимающего его внимание петуха и обратил взор свой в сторону отца. Иннокентий Прокопьевич явственно ощутил, что ребёнок глядит прямо на него, хотя он скрыт был занавеской. Доктор отогнул край шторы, помахал сыну рукой, и вдруг вздрогнул. Страшное видение почудилось ему: белки глаз Митеньки, обращённых к отцу, перечёркивала тёмная полоса, идущая широким основанием от зрачков и уходящая узкими концами своими в уголки глаз.

– Пятна Лярше, – пересохшими губами прошептал доктор, – Появляются спустя два, максимум шесть часов после наступления биологической смерти. Но… как же… нет, нет, ерунда!

Иннокентий Прокопьевич помотал головой, яростно потёр лицо, прижался лбом вплотную к стеклу и вновь пристально вгляделся в лицо сына. Тот смотрел злобно и мрачно. Кожа его приняла серый оттенок, словно паук оплёл крохотное личико паутиной, тусклые глаза застыли, глядя в одну точку из-под полуприкрытых век, губки сложились в страдальческую гримасу. На какой-то момент он замер, перестав даже дышать, как показалось отцу. Капли пота выступили на лбу Иннокентия Прокопьевича. Ужасная ассоциация заставила сердце похолодеть. Митенька напоминал ему маленького покойника с фотографии, ставшего сейчас таким модным течения Post mortem. Не хватало лишь венчика на лобике да цветов вокруг тельца. Иннокентий Прокопьевич отскочил прочь от окна, заметался по комнате. Ему казалось, что он сходит с ума. Он бросился к двери, но, уже схватившись за ручку, передумал, и снова вернулся к окну. Отодвинув трясущейся рукой складку шторы, он увидел, что Евдокия уже отошла чуть дальше и, хохоча, подкидывает Митеньку вверх и ловит его, а тот задорно хохочет. Доктор перехватил взгляд сына и убедился, что тот совершенно обыкновенный, таков, каким и должен быть любопытный, здоровый взгляд полугодовалого младенца. Иннокентий Прокопьевич, выдохнул, подошёл к шкапчику с лекарствами, помедлил и, достав пузырёк тёмного стекла с плотно притёртой крышкой, отлил несколько капель в небольшую стеклянную рюмочку и, разбавив водой из графина, выпил, запрокинув голову и вытер рот рукой.

– Игра света, – заключил он, – И возбуждённые нервы.

Аннушка с Пелагеей Дмитриевной уже спали в своей комнатке в закутке за кухней, Евдокия прикорнула в кресле, так и не дойдя до своей постели, стоявшей тут же, в детской, в неглубокой нише у двери, спали и Агриппина Лаврентьевна с супругом, когда в доме изменилось что-то. Ветреная выдалась нынче ночь, тёмная. Метель завывала в печных трубах, выстужая комнаты, пытаясь пробраться внутрь, ближе к живым, к их теплу. Деревья в саду качали ветвями, будто тянули жалостливо руки к небесам, моля о том, чтобы морозы и ветра пощадили их. Звёзды спрятались за тучами. Снег так и сыпал из небесных хлябей, то ли ангелы вытряхали свои перины и подушки, то ли святые плакали о людских судьбах и слёзы их, долетая до земли, превращались в узористые льдинки. Стонали и скрипели лестницы, потрескивали брёвна второго этажа, охало и шевелилось что-то в тёмных углах, клубилось и ворошилось неведомыми сущами. Резкий отрывистый стук в оконное стекло разбудил кормилицу. Она вздрогнула, открыла глаза. В комнате было стыло. Сквозило через щели в рамах, хотя по осени они с Аннушкой протыкали все окна паклей. Дуняшка зевнула прерывисто. Прислушалась к звукам ночи.

Дом жил своей особой ночной жизнью – дышал, кряхтел, жаловался, охал. Отчего-то жутко сделалось Дуняшке, враз пришли на ум бабкины былички да побасенки про всякую нежить, что такими вот ненастными ночами колобродит возле человеческого жилья. Голодно нежити зимой. Путники тропами не ходят. Девицы венков вить на луга не идут. Парни с гармонью не гуляют у реки. Вот и выбирается нежить из чащобы да погоста, из нор своих да урочищ, прибредает к деревням и сёлам. Ходит, заглядывает в окна и печные трубы, ждёт… Вспомнились и рассказы деревенских старух про домовых, игошек и заложных покойников. Про топливцев и блуждающие огоньки. Про шуликунов да святочниц, коим самое время сейчас гулять.

– Надо Митеньку укрыть ещё одним одеялом, – подумала, поёжившись Дуняшка, поднялась с кресла, то качнулось со скрипом несколько раз, остановилось. Какая-то тревожная тишина заполнила всё кругом. Дуняшка поправила шаль на плечах, убрала щипцами прогоревший фитиль со свечи, достала из комода одеяльце, и подошла к колыбели. Глаза её расширились и заметались по комнате. Она отпрянула назад и ахнула. Колыбель была пуста.

– Митенька, – нервы, натянутые до предела недавним происшествием, резанули ножом по раскалённому добела сердцу, – Что же это? Где он?

Но тут же до неё дошло, что верно хозяйка заглянула в детскую, и найдя Евдокию спящей, не стала будить её, а забрала тихонько дитё к себе, потому как холодно и стыло в доме, с матерью-то в постели всё теплее будет.

– И правда, – успокоила она сама себя, – Но надо всё ж таки пойти проверить, убедиться, да и спать лягу.

Она с вожделением глянула на кровать с высокой периной, мечтательно потянулась в предвкушении сладкого сна, и, поправив шаль, вышла в коридор. Мрак окутал её. Лампа отчего-то не горела.

– Верно от сквозняка потухла, – подумала Дуняшка и сделала шаг, держась одной рукой за стену.

Так добрела она до спальни хозяев и, испытывая крайнее смущение и в то же время тайное сладкое любопытство, склонилась к замочной скважине и заглянула внутрь. В спальне горел ночник и постель хорошо была видна отсюда, от порога. Агриппина Лаврентьевна спала на спине, сложив руки на груди, как покойница. И без того всегда бледная, при свете тусклой лампы она и вовсе казалась восковой, и Дуняшка поёжилась. Иннокентий Прокопьевич спал, повернувшись на бок, чуть похрапывая. Постель между ними была абсолютно пуста. Дуняшка до слёз в глазах всматривалась в пространство промеж супругов, но ничего кроме одеяла там так и не обнаружила. Сон её, как рукой сняло. Сердце бешено заколотилось в груди.

– Что же это деется-то? – прошептала она и перекрестилась.

Тихий топоток пронёсся в другом конце коридора и вслед за ним прозвучал сдавленный смешок. Что-то белёхонькое промелькнуло во тьме и скрылось снова в мраке ночи. Что-то похожее на… рубашонку Митеньки? Дуняшка прикусила губу, вжалась в стену, скукожилась вся, став размером с кошку. Топоток застучал по лестнице. Кто-то спускался вниз. Но кто? Хозяева спят в своей постели, в этом она только что убедилась. Аннушка? Но она хотя и стройна и маловесна, однако же не настолько. Про Пелагею Дмитриевну и речи нет. та и днём-то сюда сроду не поднималась. Шаги были лёгкими и в то же время частыми и дробными, словно бежал… маленький ребёнок.

– Митенька? – от этой догадки Дуняшка почуяла, как ноги её вмиг сделались ватными и она стала оседать на пол, – Да ить он же ещё не умеет ходить.

Дуняшка заметалась, не зная, что предпринять. Разбудить хозяев? Бежать к товаркам вниз? По любому выходило, что надо пока молчать и идти искать Митеньку. Абсурдность ситуации одновременно вызывала в ней смех и ужас. Дуняшка снова перекрестилась и решительно направилась к лестнице, ведущей на первый этаж.