До деревни отпроситься так и не получилось. Митенька заболел. Дуняшка ходила смурная. Доктор всё время, свободное от пациентов, проводил возле постели сына. Но, как назло, случаи участились и Иннокентия Прокопьевича то и дело вызывали то к одному больному, то к другому. Весь день он был в разъездах, и лишь к вечеру появлялся дома, уставший, со своим неизменным чемоданчиком в руках. Но Дуняшка была этому рада, потому что самое страшное начиналось ночью, и оставаться одной ей совсем не хотелось. Почему-то в присутствии третьих лиц Митенька становился похож на нормального, совершенно обыкновенного ребёнка, и Дуняшка снова начинала сомневаться в том, не чудится ли ей, не сочиняет ли она от недосыпа или ещё чего всякие ужасы. Но приходила ночь, и сомнения её улетучивались, как пепел по ветру. Митенька, стоило им только остаться одним в детской, поворачивал головку в сторону кормилицы, где бы она ни находилась и принимался сверлить её внимательным, цепким взглядом и было в нём нечто такое хищное, от чего замирала кровь в жилах, и Дуняшка выбегала под предлогом дойти до уборной или принести Митеньке чистых пелёнок, что сушились в кухне у печи, лишь бы исчезнуть от этих цепких глаз зверя. Ей казалось, что она уже видела где-то эти глаза. Но когда она принималась вспоминать, где именно, на неё находил туман, и голова начиналась кружиться так, словно она раскачивалась на качелях, которые ставили летом в саду хозяева.

Агриппина Лаврентьевна тоже сделалась нервной, то и дело принималась плакать, заламывать руки, когда, подходя к сыну, видела, что у того снова жар и капли, оставленные мужем, не помогают. Митенька хворал непонятной болезнью. У него сводило ручки и ножки, так, что они делались каменными и покрывались зеленоватыми пятнами.

– Словно у покойника, – с содроганием думала Дуняшка.

Мать же, едва видела как по коже сына начинает вновь проступать, подобно чешуе, пятно за пятном, рыдала и билась у колыбели. Доктор говорил, что это судорога и оттого Митенька синеет. Он выгонял из детской супругу, капал сыну в рот из пипетки, растирал тельце, и мальчик розовел. Однажды, спустившись ночью за водой, Дуняшка вздрогнула, увидев в темноте кухни белый силуэт. Затряслись поджилки. По спине прошла ледяная волна. Но тут же она выдохнула, узнав в призраке хозяйку. Агриппина Лаврентьевна, судя по всему, её не заметила, и Дуняшке сделалось любопытно, что там происходит. Она на цыпочках подкралась к самому порогу и встала в тёмном углу, откуда хорошо было видно окно и стоявшую возле него Агриппину. Та держала в руках ковш с водой и, повернув его так, что лунный свет, едва проникающий через стекло, отражался на её поверхности, бормотала что-то.

– Вовсе умом тронулась, – подумала Дуняшка, – Да и то немудрено, она и завсегда витает в облаках, сама не своя, а тут с болезнью Митеньки и вовсе ополоумела.

Дуняшка уже собралась было выдать своё присутствие, покашляв и войдя в кухню, как до слуха её донеслись отдельные слова, и она снова стихла, что мышь, не смея даже дышать.

– Что же мне теперь, за грехи своей бабки расплачиваться? – причитала Агриппина вполголоса, тоненько подвывая, – Я ведь всё сделала, как нужно было, Митеньку не окрестила, чтобы ему не навредить. Откуп ношу два раза в году: на Купалу да на Святки. В чём я виновата, за что мой сын страдает?

Дуняшка выпучила глаза. Стало быть, Агриппина тоже замечает, что с Митенькой неладно. Да более того, она, по всему видать, и причину этой хвори знает. Не-е-ет, не умерший её воспитанник, просто до того дня не проявлялась в нём эта сущь, о которой знает его мать. Ишь ты, откуп она носит… Кому? И для чего?

– Э, да ить она бесплодная была. Значит, уговор с нежитью или ведьмачкой заключила, чтобы дитё родить. Вон оно что… Но что она там про бабку свою толковала? Грехи какие-то. Надо бы разузнать, выпытать. А я-то думаю, отчего на нём гайтана с крестом нет. А его и не окрестили, оказывается. Но как же Иннокентий Прокопьевич такое позволил своей жене? А может обманула она его, сказавшись, что окрестили, покуда он был в долгом отъезде? А чего она с ковшом-то беседует? Что в нём?

Дуняшка нарочно громко скрипнула половицей и Агриппина Лаврентьевна вздрогнула, выпрямилась, перестала скулить и спросила в темноту:

– Кто здесь?

– Это я, – показалась Дуняшка.

– А, Евдокия, – она устало выдохнула, – Испугала ты меня.

– Уж простите, не хотела.

– Да ты не виновата. Это я из-за Митеньки в тревоге. Нервы на пределе.

– Агриппина Лаврентьевна, а что доктор говорит? Скоро ли наш мальчик поправится? Уж я сама за него так боюсь, так боюсь.

Та отвела глаза.

– Не знаю, Дуня. Ходит мор по городу, лихорадка какая-то неизвестная. Наказал дома покуда сидеть, лишний раз не выходить без надобности никуда. И к себе гостей не звать. Если меры принять, то через месяцок, дескать, всё пройдёт, снизится эта волна.

– Эва как. Ну я пойду. Я только за водичкой пришла, – она потянулась, было, за ковшом, что до этого был в руках Агриппины, а сейчас стоял на столе, но в тот же миг хозяйка, как кошка подпрыгнула к ней и выхватила ковш из рук кормилицы, расплескав на обеих воду.

Дуняшка застыла в изумлении. Будто опомнившись, Агриппина Лаврентьевна, смягчила хватку, и попыталась изобразить некое подобие улыбки на бледном своём лице. Зелёные водянистые глаза её сейчас сделались и вовсе почти бесцветными, белёсыми, и она стала похожа на большую рыбину, хватающую ртом воздух.

– Дуня, не надо эту водицу брать, я уже пила с ковша, поди слюней пустила ненароком. Ты ополосни да свежей себе из кадки почерпни.

Дуняшка с опаской глядя на неё, осторожно взяла со стола ковш и направилась к лавке с кадкой, укрытой рушником. Напившись, она ополоснула ковш и перевернула рядом с кадкой.

– Я пойду, доброй ночи вам, Агриппина Лаврентьевна, не тревожьтесь слишком. Я смотрю за Митенькой, глаз не спускаю.

Та кивнула, продолжая оставаться на месте. Дуняшка вышла в коридор и поспешила по лестнице наверх.

– Чёртова семейка, – шептала она, поднимаясь, – Один Иннокентий Прокопьевич в себе. Что же делать? Коль самой уходить, хозяева не отпустят, как я им растолкую своё желание? Да и жалованье опять же какое хорошее. Другим-то кормилицам эдак не платят. А это Дуняшка знала, беседуя на прогулках со своими товарками. Многие из них мечтали бы оказаться на её рыбном месте.

– Рыбном, – от этого слова почему-то передёрнуло. Как она раньше не замечала, что хозяйка так похожа на рыбину, такая же пучеглазая, с большим ртом. Даже не рыбина, а…

Дуняшка задумалась:

– Точно! Как мавка!

Она быстро перекрестилась прежде, чем войти в детскую. Поправила фитиль свечи, скинула платье, оставшись в ночной рубахе, подошла к колыбели и обомлела. Пелёнки были раскинуты, что пелены Христа, когда их обнаружили поутру мироносицы, а колыбель… вновь была пуста. Прислонившись к стене, Дуняшка прикрыла веки, сделала глубокий вдох, и, одевшись в платье, вновь вышла из комнаты. Мелькнула в конце коридора тень, прикрылась дверь – это Агриппина Лаврентьевна вошла к себе в спальню. Слава Те Господи, хоть не заглянула к сыну. А вот где этот ребёнок сейчас, это ей предстоит узнать. Но, если в первую ночь, она ещё подумывала о плохом, что дитю могли навредить, то теперь она точно знала, что плохое – это и есть сам Митенька. В потёмках она обошла весь дом, всюду была тишина. Не зная, что предпринять, она остановилась в гостиной у кресел, стоявших в углу. И тут вдруг услышала шорох, раздававшийся так глухо и невнятно, что поначалу и не сообразила, откуда он идёт. А когда поняла, стушевалась и оробела. Что-то возилось, ворочалось в каминном дымоходе, урчало утробно, дышало. Дуняшка присела за кресло и вцепилась в него руками, силясь не закричать. Звук усилился и нечто тёмное, крупное шлёпнулось в камин и выкатилось на пол. Развернувшийся ком оказался Митенькой, который прижимал к себе ручонками нечто поменьше его размером. Это что-то непонятной формы не издавало ни звука, и неясно было живое ли оно или нет. Митенька сел, растопырив ножки, засмеялся довольно и принялся рвать зубами свою добычу, раздалось влажное чавканье, прерываемое треском рвущейся плоти. То, что это была плоть, когда-то живая, Дуняшка теперь уже не сомневалась. Похрустывали хрящики на дёснах младенца. Хлюпало и булькало в его глотке. Он похоже глотал куски, не разжёвывая.

– Зубов-то нет, – отстранённо подумала Дуняшка, чувствуя, что сходит с ума.

Митенька же ворчал, как собака, у которой пытаются отобрать кость. Насытившись через некоторое время, и удовлетворив свой голод, он отбросил прочь то, что осталось от его обеда. Оно упало как сырой шмат мяса, брошенный поваром на стол. То, что произошло дальше, Дуняшка уже видела сквозь пелену, ибо разум её в попытке защититься, отстранялся и отказывался понимать то, что передавали в мозг зрительные рецепторы. Митенька высунул из пасти длинный язык, чуть ли не вдвое больше себя самого и принялся тщательно, по-кошачьи, вылизывать себя с макушки до пят. Дуняшка прикусила кулак, чтобы не зарыдать, глаза же упрямо смотрели в ту сторону, где вылизывал себя младенец-зверь. Наконец, Митенька закончил, язык скрылся в глубине зияющего чёрным провалом беззубого рта, и, извернувшись на полу червём, он скорчившись, пополз ужимками прочь. Дуняшка ещё долго сидела, не в силах выбраться из своего укрытия, затем, подползла на карачках к тому, что лежало у камина, всмотрелась и ахнула. Это был их кот. Точнее то, что от него осталось. Разодранная плоть, с кусками выдранного хребта, прокушенным черепом и лохмотьями шерсти. Дуняшка беззвучно зарыдала, и, поднявшись на ноги, шатаясь, заковыляла в детскую. Митенька спал в колыбели, чистый и умиротворённый. Лихорадка спала. На следующее утро он окончательно поправился. Хозяева долго судили, какого размера крысы завелись в доме, что устроили такое с несчастным животным. Дуняшка молчала и крестилась.