Колыбель эта была знатная. Сотворил её на заказ деревянных дел мастер, сам великий Демьяненко. Уж об этом мастере слава шла по всей российской земле – из дерева вытачивал он такие вензеля да узористые завитушки, что именовал их народ деревянным кружевом. Точил и игрушки, и статуэтки всяческие, и наличники мог, и полку любую, и картину, и даже икону вырезать. Инструментом владел виртуозно, талант сей передавался в их роду вместе со знаниями от прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к сыну. В одном поколении, говаривают, мальчиков не народилось, так отец дочерей обеих выучил своему ремеслу, и те не хуже мужиков стамеской да резаком владели. Иннокентию же Прокопьевичу можно сказать свезло неслыханно. К Демьяненко-то заказчики в очередь записывались на годы вперёд, а тут дочка его младшая захворала. Да так тяжко, что местные лекари лишь руками разводили. Через каких-то родственников и третьих лиц, дошёл Демьяненко до Никанорова, тот ему не отказал, принял ласково, сам к ним в село поехал, так как девчонка была нетранспортабельна, уж очень сильная болезнь привязалась к ребёнку. Прожил у них Никаноров целую неделю, лично подавал лекарства по часам и не отходил от постели больной, говорят, даже почти не ел, а если и принимал пищу, то тут же – у кровати девочки. Через неделю той полегчало и Никаноров домой засобирался, но наказал чётко и твёрдо – чем поить, когда и что подавать, и из какой бутыли, и велел через неделю снова за ним прислать, он де приедет на осмотр, да эти лекарства на другие сменит. Так и поставили девчоночку на ноги. В благодарность за то, не зная, чем и отплатить святому врачу за исцеление дочери, Демьяненко сказал, что сделает на заказ и вне срока любую вещицу, какую только Никаноров не пожелает. Доктор, недолго думая, заказал мастеру колыбель, ведь супруга его, Агриппина Лаврентьевна аккурат тяжёлая ходила, носила под сердцем долгожданного первенца. Демьяненко историю эту слыхал, про то, как долго в семье Никаноровых ребёночка-то не было, а потому просьбу доктора внимательно выслушал и сказал, что всё сделает по высшему классу. И уж так оно и получилось – истинно душу мастер вложил в колыбель. Вышла она такой дивной красоты, что хоть в музей за стекло выставляй, а не в простой комнате. На идеальных полумесяцах помещалась зыбка, изголовья её изукрашены были затейливой резьбой – шишечками, на которых выделялась каждая чешуйка, а из-под иных даже проглядывали орешки, бабочки, ягодки земляники и васильки с ромашками, спелые колосья, и тут же снежинки и еловые лапки – словно бы все времена годы изобразил мастер в своём творении.

– Низ-то вишь, убирать можно, – толковал Демьяненко доктору, – Как подрастёт младенчик, вы качалки уберите, вот эдак.

Он легко нажал куда-то, в потайное место, и тут же раздался щелчок и полумесяцы отделились от колыбели.

– А взамен их поставьте вот эдаки ножки, – и он протянул в коробочке деревянные, резные ножки, которые следовало прикрутить в своё время вместо полукружьев.

Никаноров был счастлив такому подарку. Когда он привёз колыбель домой, то поначалу ничего не сказал про неё жене и не показывал прежде времени – спрятал в дальнем углу чердака, куда кой-как заволокли её три мужика. Колыбель была тяжёлая, из дуба.

– На десятерых детишек хватит, и ещё внуки и правнуки твои в ней качаться будут, – посмеялся Демьяненко.

Никаноров знал, что супруга его женщина суеверная и порой чересчур мнительная, особливо же в нынешнем её положении, когда женщины подчас становятся непохожими сами на себя, и могут то плакать без причины, то радоваться неизвестно чему. Второе, конечно, было предпочтительнее. Но Иннокентий Прокопьевич твёрдо знал, что приобретение колыбели до рождения ребёнка супругой воспримется крайне негативно. Ещё, чего доброго, разволнуется, встревожится, напридумывает себе незнамо что, и сделается с ней нехорошо. Нет, уж лучше он покамест своё сокровище спрячет, а как наступит срок, и преподнесёт супруге. То-то она счастлива будет, станет изумляться, ахать и восхищаться. Любит она всё прекрасное, необычное. Иннокентий Прокопьевич так и сделал.

На другой день после родов, что случились в июле, колыбель была спущена с чердака и поставлена в детской. Агриппина Лаврентьевна лежала в постели, бледная, исхудавшая вмиг, но крайне радостная. Лицо её озарялось таким неземным светом, что в эти минуты она казалась ангелом – светлые локоны, огромные в пол лица глазищи, тонкие, изящные кисти рук с длинными пальцами. Она тут же поднялась и самолично застелила колыбель кружевными пелёнками, положила матрасец и тонкое шерстяное одеяльце.

– Милый, смотри, какое чудо! – обернулась она в восхищении на мужа, довольного произведённым эффектом.

Будучи врачом, Никаноров как никто другой знал какой мощной оздоровительной силой на больного обладают положительные эмоции. На родильниц тоже. Поэтому Иннокентий Прокопьевич мягко притянул супругу к себе, поцеловал в плечико и поправил выбившийся из косы локон.

– Я рад, что тебе понравилось, дорогая, – ответил он, – Уверен, что Митеньке будет удобно в такой колыбели.

Правда, вскоре Агриппина прознала, что колыбель какое-то время простояла укрытая от её глаз на чердаке, и это привело её в ужас.

– Инюша, ну как же так? Ведь нельзя же, – выговаривала она мужу.

– Да отчего нельзя? Я всё обработал после водкой, малышу ничего не угрожает, если ты об этом, – доктор разводил руками.

– Я не об этом. И ты это знаешь. Нельзя пустую колыбель в нежилых местах хранить. Там всякое обитает.

Доктор вздохнул. Он уже узнал много нового из области фольклора за годы брака, жена шибко верила во все эти приметы и мистику, и на всё у неё была своя присказка «А вот мне тётушка сказывала». Иннокентий Прокопьевич втайне уже ненавидел эту изобилующую и насквозь пропитанную сказаниями и суевериями тётку жены, бывшую старой девой и оттого живущей в доме брата, отца Агриппины и щедро пичкающую юный неокрепший ум своими россказнями, но ему приходилось сдерживаться, поскольку тётку свою Агриппина трепетно любила, и мягко, но настойчиво отучать жену от дремучих взглядов и приучать к научной точке зрения на окружающий мир. Он уже сделал большие успехи на этой почве, однако полностью вывести из жены эту ересь не представлялось возможным. Она верила и в Домового, вздыхающего по ночам, и в русалок, и в Лешего, живущего в еловой чаще, и в Овинника, охраняющего постройки, и в Обдериху, которая может запарить человека до смерти, ежели тот придёт мыться в баню в неурочный час.

– Когда колыбель стоит в неосвящённом месте, то Кикимора может в ней своих детей нянчить, понимаешь? А после, когда люди своего ребёнка в неё положат, то она его может подменить или испортить.

Иннокентий Прокопьевич смотрел на жену во все глаза и только диву давался – неужто она говорит всё это серьёзно? Но похоже, что так оно и было.

– Милая, я перед тем, как колыбель там оставить, окропил её святой водой, – успокоил он жену, взяв на душу грех обмана. «Авось Господь, если Он есть, простит меня» – подумал доктор, закатывая глаза к потолку, будто проверяя – не смотрит ли уже за ним всевидящее око и не поразит ли грешника прямо сейчас небесной молнией за враньё. Но молний не было, и ока тоже, только одинокий паук вил в углу тонкую свою сеть, зато супруга тут же утихла.

– Правда? – с сомнением спросила она, зная, что муж не верит ни в Бога, ни в чёрта, но лишь в свою науку.

– Конечно, Грашенька! – воскликнул тот.

– Хм, ну ладно, ежели так.

Казалось бы, вопрос исчерпан, но Агриппина всё о чём-то думала, размышляла, закусив губу. Да так, что у неё начало пропадать молоко. И без того была она болезной и слабой, а роды здоровья не прибавили, как ни старался доктор контролировать и режим питания, и режим отдыха жены. Когда стало ясно, что молоко не появится, в срочном порядке стали искать кормилицу. Так и появилась в доме Дуняшка – крепкая, пышущая здоровьем, девица девятнадцати лет от роду, недавно потерявшая собственного ребёнка.

– Лихоманка его унесла, и окрестить-то не успели, – горестно вздыхала она, утирая набегавшую слезу, – А мужа моёво в лесу деревом придавило, он на помещика нашего Гальцева работал, одна я вовсе осталась.

– Да как же ты вольную получила? – спрашивала её хозяйка.

– Дак знамо дело как, – Дуняшка вытерла слёзы, – Дитёнка я его спасла. Он из усадьбы убежал, нянька не уследила. Да на речку прибежал. А там я, половики стирала. А ребятёнок в воду полез. Я увидала, да его и перехватила, и к барину. Уж он благодарил меня, благодарил. Да после того и дал, грамоту-те. Знал, что тяжко мне в тех местах, где горюшка хлебнула, жить. Вот я и подалась в город, думаю, найду какую работёнку себе, авось на жизнь хватит. А молочко-то, вишь, не пропало, хотя уж второй месяц пошёл, как сыночка моёво Бог прибрал. Молочна я. У меня и мать така была, и бабка.

Посовещавшись, супруги приняли Евдокию на должность кормилицы. И стала она Митеньке второй мамой. И если поначалу Агриппина Лаврентьевна сторожилась и присматривалась, наблюдала и бдила за нянькой, то вскоре уже поняла, что Дуняша работу свою знает, к обязанностям относится ответственно, и потому можно доверить ей сыночка. К тому же, подметила Агриппина, что Дуняшка толк в приметах знает, ведает кой-чего, и это её подкупило, она почувствовала, что они найдут понимание с кормилицей. Так и вышло. Потихоньку Агриппина Лаврентьевна с супругом стали выбираться в свет, посещать знакомых, и Иннокентий Прокопьевич не мог нарадоваться тому, что жена оживает и возвращается к прежней форме. Здоровье её значительно поправилось и на щеках даже заиграл румянец. Дуняшка и гуляла с Митенькой, и спала тут же в детской, и кормила мальчика, и купала.

– Вы отдохните, Агриппина Прокопьевна, а я сама. Мне только в радость с Митенькой возиться, – говорила она хозяйке.

И вот нынче хозяева снова отбыли в гости к кому-то, а Дуняшка занималась обычными своими делами с младенчиком, который весь вечер шибко плакал и куксился, поджимал ножки, теребил своими маленькими пальчиками нянькино платье и никак не желал спать. Что-то беспокоило его. То ли перемена погоды, то ли ещё что. Уж Дуняшка и вокруг колыбели свечу обносила и соли четверговой под порог сыпанула – а ну как полуночницы, криксы-вараксы дитёнка мучают? Но всё без толку. Однако же мало-помалу Митенька успокоился и уснул на её руках. И сейчас Дуняшка, запястья которой уже онемели, намеревалась уложить наконец мальца в колыбель, да спуститься в кухню, перекусить чего. Зимняя ночь длинная, тёмная, силы ей ещё понадобятся. Хозяева велели ей в любое время не стесняться и ходить кушать, ибо молоко у неё всегда должно было быть. Дуняшка и не стеснялась.

Она склонилась над колыбелью, позевая, и тут вдруг Митенька всполошился, дёрнулся, невесть чего испугавшись, то ли привиделось чего во сне, то ли кишочки скрутка прихватила, а только закричал он так, что Дуняшка от неожиданности вздрогнула и пошатнулась. Митенька же выгнулся в дугу от крика, зашёлся, и в этот самый миг с размаху приложился родимчиком о резную шишечку на изголовье колыбели. Ударился. И тут же стих, обмяк в нянькиных руках. Дуняша заорала дурниной, но тут же опомнилась. А ну услышит кто! Прикусила губу до крови. Трясущимися руками положила-таки Митеньку в колыбель, и принялась поспешно его осматривать. На головке раны нет, только синячок небольшой наливается, шишка будет, похоже. Но это ведь ничего, ничего, правда? Она полотенчишко, смоченное в холодной водице, приложит и всё пройдёт. Но только отчего же он молчит? Почему смолк резко?

– Митя, Митенька, – дрожа от ужаса позвала Дуняшка, потеребила его ручки, помассировала пяточки, погладила по щёчкам.

Ребёнок не отзывался. Она затрясла сильнее, положила руку ему на животик – дышит или нет? Не слышно. Приложила к грудке ухо – ничего не понятно. Перевернула младенца на живот, принялась постукивать по спинке – никакого толку. Она затрясла Митеньку сильнее, уже испуганная до смерти, бледная и дрожащая.

– Митя, Митенька! Очнись! Господи, святые угодники, что же делать? – она заметалась по комнате, ноги стали ватными, не слушались, язык заплетался. «Что сделает с ней хозяйка? Небось прикажет высечь её плетьми, а после, если она, Дунька, не помрёт, то сдадут в полицию, и станет она каторжницей». Дуняшка взвыла и схватила себя за волосы, выдирая клоки. Затем вновь кинулась к колыбели, склонилась, вглядываясь в лицо ребёнка. Под глазами и вокруг губ у того ясно обозначилась синева. Кожа побелела. Головка безвольно свесилась на одно плечо, как у тряпичной куклы. Дуняшка схватилась за его пальчики и отпрянула – они были холодные.

– Неужели тело так скоро остывает? – невпопад подумалось ей, а глаза её меж тем, дико вращаясь, зыркали по сторонам в надежде на спасение.

– Что же делать? – судорожно соображала она, понимая, что ребёнок погиб.

И всё это из-за неё. Из-за одного единственного рокового удара. Точнее нет, она не виновата, это всё рок, судьба, стечение обстоятельств. Но как доказать это хозяевам?! Они ни за что не поверят. А ребёночек-то у них не абы какой по счёту нарождённый, а первый и вымоленный, поди и вовсе больше не родит Агриппина, вон она какая болезная да хилая. После этих-то родов еле выправилась и молока эва нет.

– Сбежать? – мелькнуло в голове, – А куда? Везде найдут. Из города скрыться всё одно не успею. Объявят в розыск. Нет, кой-какие накопления у неё имелись, конечно, не такая уж она дура, но чтобы нанять хорошего адвоката и речи быть не может. Доктор с его связями сгноит её в тюрьме при любом раскладе. Как же поступить?

Она бросилась к двери, потом снова к окну, затем остановилась посредине комнаты, тяжело и часто дыша, и тут вдруг услышала звук, который ясно дал понять – бежать поздно. Во двор въехал экипаж. Хозяева вернулись домой. Сейчас Агриппина Лаврентьевна войдёт в детскую и ей конец. Дуняша взвыла, но тут же взяла себя в руки. Надо что-то придумать, срочно, немедленно!

– Сделаю всё так, словно всё в порядке, – осенило её, – А когда хозяйка обнаружит, что Митенька помер, то притворюсь, что и сама в ужасе. В её теперешнем состоянии изобразить это было нетрудно, и Дуняшка так и поступила.

Одним прыжком она очутилась у колыбели. Уложила Митеньку так, словно он спит, оправила рубашонку и завязала чепчик, чтобы не сразу обнаружили шишку на родничке, укрыла мальчика одеяльцем и села в кресло, стоявшее в углу. Сердце бешено колотилось и пропускало удары.

– Надо взять себя в руки, – прошептала она, – Надо сделать вид, что я дремлю.

Она прикрыла глаза и сделала три глубоких вдоха и медленных выдоха. На лестнице послышались шаги.

– Ну вот и всё, – подумала Дуняшка и почти провалилась в обморок, но усилием воли приняла безмятежный вид.

Дверь в детскую отворилась и на цыпочках, осторожно ступая, в комнату вошла Агриппина Лаврентьевна.