Медяки звёзд рассыпались уже по бархатному пологу неба, когда возвращался Иван домой. Шёл он по деревне быстрым и осторожным шагом, прижимая к своей груди небольшой свёрточек. Иван старался сохранять невозмутимый и даже равнодушный вид, однако же у него это плохо получалось и чувства то и дело проявлялись на нём разными масками – от радости до испуга. Деревенский народ уже улёгся спать, вставать ужо на зореньке, не до посиделок людям. Вот начнутся осенины да вечорки зимние, когда за окнами дожди хлещут или метели бушуют, тогда и можно засидеться с рукоделием или работой какой у лучины, слушая побасенки стариков. Сейчас же на дворе лето красное, самая страда. Лето, бают, целый год кормит. Потому ложились рано и вставали тоже вместе с солнышком. Иван то и рассчитал, что никто ему на пути не попадётся в этот час. Но всё ж таки ноги его подрагивали, а глаза беспокойно бегали по сторонам, упреждая возможную опасность. За плетнями побрехивали собаки, лениво и как бы для дела, чтобы не забывали случайные прохожие, что в этом дворе имеется охранник, и неча соваться сюды без приглашенья. Огоньки в окнах не горели. И только вдалеке, на Васильевом лугу, откуда держал свой путь Иван, слышалось уханье совы.

– Мышкует, видать, – подумал парень между делом.

Возвращался Иван со своего позьма, что удалось ему купить у родственников старой бабки Маланьи, которая померла этой зимою. Весну-то домишко простоял, а к лету нашлись два сына, коих никто никогда в деревне не видывал с тех пор, как они уехали, достигнув семнадцати лет. И было это так давно, что в живых тех стариков не осталось, кто их детьми помнил, да и самим сынам было лет за восемьдесят. Сколько же было лет старухе, никто и вовсе не брался сказать. На деревне-то её за ведьму держали. Стороной её дом обходили, благо стоял он на отшибе, у самого Васильева луга. Ходили к Маланье только по надобности. И она в деревне не показывалась. Так вот, приехали сыны и стали дом продавать. Да за сам домишко много не взять – он уже оконцами в землю врос, так, за позьмо только цену назначили. Да и тут желающих на енту землю не нашлось, хошь и за сущие копейки. А кто ж захочет ведьмину хату брать? Сыны уж и вовсе цену сбросили, лишь бы отвязаться да хоть что-то с наследства пойметь, ан желающих всё нет. Тут Иван и нарисовался. Он сам-то из другой деревни был, по соседству. Про бабку Маланью слыхивал, конечно, чай земля слухами полнится. Да не из трусливых был Иван, и к тому же в россказни про ведьм не шибко верил. А тут такой подарок – позьмо за сущие копейки отдают. Как не взять! Это раньше дом можно было где хошь поднять, а теперича такого нет, земли кругом навалом, однако всё это государственно, хочешь строиться, будь добр – земельку купи, за лес заплати. А у Ивана денег больших не водилось, хотя и был он парень не ленивый и рукастый, кузнечному делу отцом обученный. В семье Иван младшенький был, последыш, так ему и за родителями смотреть. Он и не против, смотрел до последнего, ухаживал. Да померли уже мать с отцом. А после и вовсе случилась беда – в кузне, что неподалёку от дома стояла, пожар начался, а день ветреный был, огонь и перекинулся на избу. Всё подчистую сгорело. Одна печь осталась стоять посреди пепелища, как память о родном очаге. Погоревал-погоревал Иван, да делать нечего, надо дальше жить. Благо хоть банька осталась, она далече стояла, в конце огорода. До неё огонь не добрался. Поселился покуда Иван в баньке той, кузню за лето кой-какую поставил, чтобы было где работать, да стал на новый дом копить. Только дело это небыстрое, а у них с Лидушкой Архаровой любовь… Свадьбу думали по осени играть, а тут – беда. Куда теперь жену молодую вести? Нешто в баню? Народ засмеёт. Да Лидушка-то сама согласная и в баню за милым, только он, Иван, такого себе и в мыслях подумать не мог – ещё чего, да гордость его мужская такому не даст случиться. Вот поставит новую избу, тогда и свадьбе быть. Лидушка, услыхав такое загорюнилась, закручинилась. На свидания выходить перестала. Уж он ждёт-пождёт свою зазнобушку каждый вечер под калиновым кустом, где завсегда они виделись, покуда потёмки не опустятся на деревню, а девушки всё нет. Он к ней под окно.

– Стук-постук -что же ты, Лидушка, али забыла меня или разлюбила? Коль так, скажи прямо, чтобы не ходил больше к калине нашей.

Шевельнётся занавеска на окне, приоткроется створка, покажется Лидушкина ручка тоненькая. После и она сама выглянет. А в глазах такая печаль плещется, что Ивану самому впору волком завыть.

– Не забыла я тебя, – тихо скажет она, – И не разлюбила. Только ждать ещё целый год, а то и боле, сил моих нет. Когда ещё ты на избу скопишь, Бог ведает, а я в девках всё должна сидеть покуда?

– Да ведь я с утра до ночи работаю, стараюсь, ни от какой работы не отказываюсь! Всё, чтобы только дело ускорить. Потерпи чуток, душа моя.

– Я-то терплю. А вот батюшка мой сосватать меня хочет.

– Да как же это?! За кого?!

– За Матвейку Дозорина.

– Да ить он дурак!

– Дурак – не дурак, а тятя говорит, в достатке жить будешь. А муж… стерпится-слюбится.

– Да нешто обождать годик всего один не желает? – Иван от ревности ударил кулаком по углу избы так, что дом вздрогнул.

– Ты избу не трогай, она не при чём, – тихо ответила Лидушка, – А тятя так хочет поступить, потому что Иринка, сестрица моя его поедом ест, она за свово Дмитрия взамуж хочет, а тятя не пускает младшую уперёд старшей.

– Упроси его обождать ещё немного, уж я добуду как-нибудь денег на избу.

– Ты гляди, ежели чего недоброе задумал, разбой какой или воровство, брось! – всполошилась девушка.

– Да ничего я плохого не стану делать, – печально произнёс Иван, и, махнув рукой, пошёл прочь.

С того дня тоска его стала пуще съедать, все думы лишь о том, как бы скорее денег найти да Лидушку свою милую под венец повести. И вот раз, когда глубокой тёмной ночью разбушевалась страшная гроза, такая, что казалось потоки ливня и порывы ветра снесут сейчас старую баньку напрочь, оставив Ивана без последнего крова, в низенькое маленькое оконце баньки постучали. Иван, кутавшийся в свой тулуп, который он успел вынести из избы во время пожара, поднял голову, прислушался – не показалось ли. В оконце снова стукнули – быстро и дробно, будто камушком каким.

– Вот черти, ведь разобьют, – выругался Иван и пошёл отворять.

Мало ли кто там, вдруг по его делу кузнечному кто пришёл, так за ночную работу он двойную цену возьмёт.

– Кто там? – крикнул Иван, прислонившись ухом к хлипкой банной двери, что вела из предбанника в огород, и стараясь сквозь уханье, стоны ветра, да грохот дождевых потоков расслышать ответ.

– Отворяй скорее, я уже весь продрог! – послышалось сквозь шум.

Голосок был звонкий и словно детский.

– Это ещё кто? – удивился Иван, но засов, который он сковал после того, как переехал на житьё в баню, всё же отпер и распахнул дверь.

В первый миг дыхание парня зашлось от ударивших в лицо холодных потоков, дождь вмиг промочил насквозь рубаху, потёк по спине и груди. Когда же он разглядел в кромешной тьме того, кто стоял перед ним, то ошалел и сон его как рукой сняло. В рассвеченной молнией буре перед ним стоял самый настоящий чёрт. Точнее будет сказать – чертёнок, ибо был он росточком мал и вид имел самый неказистый. Рожки на голове его смотрели друг на дружку, и были невнушительны и кривоваты. А копытца на хилых ножишках так и тряслись от холода.

– Да впусти ты уже меня, я продрог весь, – вскричал бесёнок, а Иван захлопнул дверь, заткнул засов, и, попятившись назад, упёрся в лавку да так и замер.

– Да что ж ты делаешь-то? Нешто в тебе души нет? А ещё христьянином, небось, зовёшься, бессердешный! – верещал за дверью чёрт, выбивая дробь копытцами по грозящей рухнуть с петель двери.

– Пошёл прочь! – едва обретя голос, хрипло выкрикнул Иван.

– Откро-о-ой, жестокосердый! – чертёнок взвыл так, что дрогнуло бы даже самое суровое сердце, а Иван отродясь был жалостливым ко всему живому.

– Убирайся отседова! – всё ж таки пригрозил он чёрту, – Не то кочергу сейчас возьму, да так ли тебя отхожу, мало не покажется!

– Пусти, мил человек, а я тебе расскажу, где деньги на новую избу взять, – взмолился бесёныш.

– Я знаю, тебе надо! – добавил он убедительно.

Через несколько минут продрогший до костей чёрт уже сидел на лавке под окном и дрожал, выстукивая хвостом об пол, потоки воды стекали с него вниз, а мокрая шерсть встала клоками. Иван сидел напротив и глядел на нежданного гостя.

– М-да, хлипковат да тщедушен бесёныш-то. Вовсе жалкий какой-то, – размышлял он.

– Ты откуда ж взялся такой? – спросил он, отойдя от потрясения.

– Маланьин я. Слыхивал, поди, про ведьму-то такую?

– Слыхал, как не слыхать. Только я в такое не верю, – ответил Иван, подавая чертёнку полотенце, – На-ко вот, обернись, а то всю баню мне затопишь.

Чертёнок, умильно перебирая лапками, закутался до макушки в поданное ему полотенце, и глянул на хозяина бани уже смелее.

– Верь-не верь, а оно и без твоей веры на свете белом было, есть и будет, покуда земля стоит.

– Ишь ты каков, – подивился Иван дерзости мелкого шалопая, – Сам с напёрсток, а на язык остёр.

– Да уж приходится, такая работа у нас, – словно оправдываясь произнёс рогатый.

– У кого это – у вас?

– Известное дело у кого – у помощников. Я у ведьмы-то Маланьи подряжался в работнички, точнее она меня к себе привязала. Так я ей и служил, покуда она не померла. А как померла, так остался я без работы. Назад меня не берут, ступай, говорят, ищи себе сам новую хозяйку. А где я её найду? Теперича настоящих ведьм-то раз-два и обчёлся. Не осталось вовсе. Вот и жил в избёнке её, изголодался весь, отощал…

– Да уж вижу. Картоху будешь что ли? Другого нет ничего.

– Буду! – закивал радостно тот, принимая из рук Ивана чугунок с варёной картохой.

Тонкой лапкой он быстро подцепил клубень и отправил его в рот, да так, не жуя, и проглотил. Затем, не мешкая, схватил второй, за ним третий. Иван только наблюдал да диву давался, глядя, как пустеет чугунок, и как исчезает в ненасытной пасти бесёныша еда.

– Может тебе того… соли? – предложил он.

– Совсем сдурел? – взвизгнул чертёнок, – Соли я пуще огня боюсь.

Иван замолчал.

– Ну ты и прожорлив, братец, – протянул он, – И куда в тебя только влезло столько? Сам-то махонький, а утроба бездонная.

– А да уа, – выдавил чертёнок, дожёвывая последнюю картофелину, и вытирая лапки о брюшко, которое заметно округлилось.

– Чего-о-о? – не понял Иван.

– Я говорю, мал да удал! – повторил тот, и добавил, – А больше ничего нет?

– Больше нет, ты и так весь мой завтрашний паёк умял в одно рыло, я тебе не богач какой. Кажну копейку берегу, рубль к рублю складываю. Коплю на важное дело. Да ведь ты и сам про то упомянул.

Чертёнок кивнул.

– Верно. Знаю я твою беду, оттого и пришёл к тебе. Помочь я тебе хочу.

– С чего бы это вдруг? – сощурился Иван, – И откель тебе про моё положенье ведомо?

– Да ведь я сколько лет с ведьмой жил, сызмальства почитай, – отозвался бесёныш, – Чай кумекаю кой-чего. А то, что помочь хочу, так ведь это не за так.

– А что хочешь в плату?

– Малого – отдай мне эту баню.

– Баню? – Иван расхохотался, – Да на кой ляд она тебе сдалась? Ведь ей сто лет в обед. Эту баню ещё дед мой ставил. Не ровен час развалится вот-вот.

– А ты не смейся, – поучительно сказал чертёнок, он совсем уже обсох и теперь сидел, распушившись во все стороны, будто рыжий одуванчик, и важно постукивал копытцем о лавку, – Баня, как известно, место непростое, а твоя баня и вовсе чудная, на этом месте в те времена, покуда ещё и дед твой не народился, капище было, а потому нужна она мне. Сила тут великая. Я на это место девку приведу, да из неё ведьму сделаю, обучу тому, что от Маланьи знаю, и заживём мы лучше прежнего.

– Эка ты загнул, – почесал в затылке Иван и задумался.

– Ты соглашайся, а то я могу и передумать, – заважничал бесёнок, сомлев от тепла печи.

– Э, да ты вовсе закемарил, – покачал головой Иван, уложил, уронившего рогатую головёшку на грудь, чертёнка на лавку, и тот тут же захрапел.

– Ишь ты, ещё и храпит, вовсе как человек, – усмехнулся Иван, лёг на вторую лавку с думами, что теперь точно не уснёт, и тут же погрузился в глубокий сон под затихающие раскаты грома. Буря уходила вдаль, тихо рокоча.