Тягостно и сумрачно пролетела осень. Несколько раз Олюшка порывалась в село, к родному дому. Пару раз заглядывала к родителям. Там всё было, как прежде, когда она ещё находилась с ними рядом, в человеческом мире, а не в мире духов. Точнее на межмирье. И одни её не принимали, и к другим она уже не принадлежала. Чудовищное время… Логовиха пряла вечерами кудель при свете лучины. Напевала песни про тёмные чащобы и зимние метели, про логова зверей и Карачуна, про метели и сумрак. Олюшка видела, как приходят иногда в потёмках под окно неведомые существа и заглядывают в избу, скребутся, просятся в тепло. Жуткие, безглазые и тощие. Логовиха велела не бояться их.

– Изба наша им не под силу, не пробраться им внутрь. Пущай ходят сколько хотят. Голодно им нынче в лесу.

– А что они едят?

– А кто что. Одни любят склоки да раздор. Вторые – душеньки людские. Другие – свежую кровь. А иные не прочь и мясца человеческого отведать, – отвечала та.

Нет-нет заглядывал в гости Злыдарь. Внутрь его хозяйка не впускала, но сама выходила к нему.

– Побаять, – отвечала она Олюшке, и та понимающе кивала.

Злыдарь таскал Логовихе дичь и какие-то коренья. Та довольно улыбалась, хотя и ворчала для виду, что не очень-то ей это всё и нужно, и она сама в состоянии добыть себе пропитание. Потихоньку примечала Олюшка, что да как делает Логовиха, как ворожит, как варит мази и снадобья.

– А зачем тебе столько одной? – однажды спросила она её.

– Да разве ж я одна? Ко мне и зверь и человек идёт. Я сама не ищу общения, но, ежели кто со своей бедой приходит – не отказываю.

– Вроде и не особо к тебе идут, – пожимала она плечами.

– Так развезло все тропки в лесу. Ко мне и летом не каждый попадёт в добрую пору, а теперь, гляди, какое ненастье.

За окнами и правда целыми днями лил дождь, и хозяйский кот всё дремал на печи, не желая и носа показывать наружу. Познакомилась Олюшка и с коловёртышем, что жил в подпечеке. Тот оказался шустрым и словоохотливым. Дивно было Олюшке попервой, когда серенький в крапинку зверёк с маленькими ушками, пушистым хвостом и глазками-блюдцами калякал по-человечьи, а потом ничего, пообвыкла, и вместе с Логовихой смеялась над его рассказами о деревенской жизни. Коловёртыш каждый день шнырял по деревням да сёлам, к ночи возвращаясь к хозяйке, приносил что-то нужное и полезное – то нитки с иголкой, то сито, то вынимал из зоба кругляш жёлтого масла, а однажды приволок живую курицу.

– На кой она мне? Принёс бы лучше яиц, а с этой что мне теперь делать? На суп заколю.

Но Олюшка упросила не губить куру, дескать, с ней веселее в избе будет зимние вечера коротать. И Логовиха уступила. А однажды она вернулась домой смущённая и одновременно радостная. Встала перед Олюшкой, выпятила вперёд одну ножку и задорно покрутила ею.

– А! Гляди-ка!

Олюшка ахнула:

– А где же медвежья лапа?

– Злыдарь снял с меня оборонь. Пособил. У него силы поболее, чем у меня будет.

И тихонько добавила:

– Ума не приложу, что это с ним такое деется. Смирный стал, будто и не он это вовсе.

Олюшка хихикнула в сторонку.

– Чего ты смеёшься? – обиделась Логовиха.

– Нешто ты сама не видишь, ведь любит он тебя.

Логовиха ничего не ответила, пошла в закуток за печь, принялась греметь посудой и ворчать под нос. Олюшка, всё так же посмеиваясь, продолжила прясть.

Пришла зима. По ночам накатывала тоска. Глубокая, бескрайняя. До боли в руках хотелось прижать к себе сына, обнять мужа.

– Ты бы пореже в село ходила, – сказала однажды утром Логовиха, – Приходишь оттуда сама не своя. Ревёшь потом в три ручья ночами. Всю подушку уже мне запортила. Небось, от твоей сырости в ней уже плесень завелась. Надо её в бане на каменке прожарить.

– Тошно мне, – уставившись в стену, отвечала Олюшка, – Сил моих нет. Сынок без меня растёт. Муж один мается. Изба наша, которую мы строили, чтобы гнёздышко своё свить и в согласии и счастье жить – пустая стоит, холодная, мороз её сковал.

– А ты думаешь другим легче?! Тем, которые вовсе без памяти остались. А у тебя всё наладится. Помни слова Злыдаря. Он хоть и тот ещё персонаж, да слову своему верен, за это я могу поручиться. Так что жди, всё образуется.

– Как Алёшка мой упырину одолеет? Ведь ему второй годок всего пошёл, дитё малое.

– Не знаю я, Олюшка, но верю в одно – недолго этого ждать. Чует моё сердце. А в село поменьше ходи. И дитё мается, тебя видя, и сама высохла вся. Давай я лучше тебя чему учить стану. Как какую траву брать, как близких от дурного глаза уберечь, как сплетнику рот закрыть, как обидчику его зло обратно воротить.

– Разве ж такому можно научиться? А дара у меня никакого нет.

– Всё можно, было бы желание.

– Давай, коли, всё хоть голова отвлечётся от думок.

– Вот и славно.

В один из дней Логовиха ушла поутру затемно, Олюшка ещё спала. Вернулась к обеду, на удивление Олюшки вслед за хозяйкой через порог в избу ввалился неуклюже Злыдарь. Огляделся, встав у двери.

– Уютно у вас, девоньки.

Снял лохматую свою шапку, заткнул за пояс, перемнулся с ноги на ногу.

– Ты вот что, Олюшка, как весна придёт, к Болотихе наведайся. Радость у неё – сын нашёлся.

– Как нашёлся? Вот славно! Где же он пропадал?

– Пришлось немного прижать его дядюшку родного, Оржавинника, который продул племянничка в карты соседнему Лешему, из Бражьей Рощи. Но зато узнали, где собака зарыта, точнее где молодой Болотник теперь обитает. Только вот какая оказия – его вроде как в полон забрали, а он теперича там стал главным на Сорочьих топях, к матери вертаться отказался. Но сказал, что непременно весточку о себе пошлёт.

– Вот и славно, – порадовалась Олюшка за Болотиху и вздохнула украдкой, утерев слезу.

Как-то незаметно, исподволь, наступила весна, а за нею и лето. В один из дней Петра привезли с поля товарищи, Авдотья выскочила из избы, чуя беду. Муж лежал в телеге окровавленный.

– Кабан из лесу выскочил, бешеный какой-то, и сразу на него. Кое-как мы Петра отбили. Только вот… Поздно уже, наверное.

Авдотья смотрела на бледное лицо мужа и его истерзанное тело и чуяла, что сходит с ума.

– А ну, вертайте телегу, в город едем! – вдруг решительно велела она мужикам.

– Да ты сдурела, баба? До городу двенадцать вёрст езды, не доедет он. Дай спокойно помереть.

– Я вам сейчас дам помереть, ироды окаянные! Кому говорю, слезайте вон с телеги! Сама повезу.

Она забежала в избу, остановилась в нерешительности, но время не ждало.

– Маменька, пригляди за Алёшкой. Пётр помирает. К фершалу его надо, в город. Никогда тебя не просила, так пособи хоть разок.

Старуха зыркнула злобно, но тут же вдруг запела елейным голоском:

– Поезжай-поезжай, милайя, ни об чём не беспокойси, пригляжу.

Сердце Авдотьи ныло и рвалось, да куда деваться, придётся оставить внука. Не тащить же его с собой. И Матвей, как назло, на покосах барских. Там и дневует и ночует в лугах. Скрепя сердце она кивнула и выбежала прочь, послышалось лошадиное ржание и стук копыт с улицы.

– Вот и ладно, вот и славно, – затряслась мелко старуха, – А мы покуда погулять сходим, да, милок?

Алёшка глядел на старуху внимательно и зорко.

– Мама, – вдруг сказал он.

– Будет тебе чичас мамка. К ней и отправишься. Давно пора, – ответила бабка Варвара и принялась повязывать платок потуже.

Схватив мальца на руки, она покинула избу, едва успел смолкнуть за углом скрип телеги. Погода начинала портиться. Солнце скрылось за тучами, с неба заморосил мелкий нудный дождь. Вдали послышались глухие раскаты грома. Во дворах завыли протяжно псы, словно предчувствуя что-то. Когда Варвара добралась до могилы брата, погода испортилась окончательно. Тучи, готовые разразиться ливнем и грозой, зависли над лесом, ветер качал высокие деревья, казалось – каждый куст это скрюченная сущь, притаившаяся для того, чтобы схватить свою добычу тонкими, но крепкими и цепкими пальцами.

– Я его заставлю, – бормотала всю дорогу старуха, вращая безумными бельмами, и крепче прижимая к себе правнука, – Он должен, должен это сделать.

Маленький Алёшка не плакал, он будто бы понимал, что вскоре предстоит ему нечто страшное, серьёзное, возможно самое великое дело его пока такой совсем ещё короткой жизни. Поджав губки, он смотрел по сторонам своими огромными чистыми глазами и ясный взгляд его выхватывал из чащи что-то видимое ему одному. Один раз он улыбнулся кому-то, подняв головку наверх. Старуха одёрнула его грубо.

– Неча таращиться. Скоро уже придём.

Валун на могиле Степана ещё больше зарос мхом, а сбоку виднелись свежие комья земли, то ли упырь прорыл себе ход, то ли дикие звери хотели спрятать под камнем добычу про запас. Тяжело дыша, Алёшка был крепким мальчишкой и тащить его было нелегко, старуха остановилась меж трёх сосен, приблизилась к камню. Усадив Алёшку на траву, Варвара припала к валуну, утёрла две скупых слезинки, скатившихся по бороздкам морщин.

– Стёпушка, что же ты не слушаешься меня? Ить я как лучше хотела. Кады я тебя за руку-то взяла мёртвого, в петле, перешло и на меня твоё проклятие, мы ить близняты с тобою были. Так мне сказала шувани. Да, я ишшо молодая была, когда приехал за село табор. Не тот, другой, но была и у них своя ведьма, шувани. Набралась я смелости и пошла к ним тёмной ночью, чтобы никто не видел, упала в ноги их шувани и молила о том, чтобы она помогла тебе. Она-то и ответила мне, что я взяла на себя часть твоего проклятия, нельзя было мне тебя брать за руку, да кто ж знал о том… Большое зло, говорит, вошло в тебя, и вовек тебе от мёртвого брата теперича не отвязаться, будешь ты ему нянькой, покуда жива, станешь кормить братца, а он голоден будет, шибко голоден, ты должна следить, чтобы он сытым ходил, иначе беда – станет он нападать на людей и губить их без меры. Вот и ходила я всю жиссь… Приводила всяких… Да только когда замуж вышла да старшенького родила, отходила долго, не могла к тебе ходить, Степушка. Ох, и лютовал же ты тогда, две деревни сгубил. Да и чёрт с ними.

Старуха вздохнула. В мутных глазах её не было ни капли жалости или хотя бы такого запоздалого, но всё же раскаяния. Погладив валун заскорузлой рукой, она поглядела злобно на Алёшку. Тот сидел смирно, не говоря ни слова, хотя обычно лопотал без умолку.

– Шувани напророчила мне, что придёт избавление Степушке, когда родится у меня первый правнук. Вот…

Она бросила гневный, полный желчи взгляд, на Алёшку.

– И народился же такой… Тьфу ты. Ни на что не годный. Степушка должен был тебя забрать. Твоей кровью безгрешной свой грех искупить. Душу освободить. А ты… Но ничего. Ничего. Я уговорю Степушку, я его заставлю. Чую я скорую свою смерть. Нужно завершить дело. Тогда и помирать можно.

Она схватила правнука и усадила его на валун, проследив, чтобы он не свалился. После чего отошла поодаль и встала у сосны, не спуская глаз с могилы.

– Давай, Степушка, йишь. Пора кончать с этим. Смерть моя уж близко. Зажилась я на белом свете. А всё потому, что ты меня держишь.

Напряжение повисло в воздухе вместе с начинающейся грозой, гром рокотал уже над самой головой. Вспышка молнии озарила поляну. Старуха ждала, поджав сухие губы, подбородок её мелко дрожал.

– Степушка, в нём твоё избавление! Что ж ты медлишь? Али не по вкусу он тебе?

Чёрный дым заклубился внезапно вокруг валуна, сочась струйками из земли и собираясь в зыбкую фигуру, что, покачиваясь, зависла в воздухе. Старуха задрожала от волнения, замерла, уставившись на правнука.

– Забирай его, братец. Через него душа твоя успокоится.

Фигура не двигалась с места, очертания её плыли, менялись, подрагивали. Но к мальчику она не приближалась. Напротив, отлетела чуть поодаль и застыла там, почти слившись с поваленной грозой елью, на которой когда-то сидели Варвара с Олюшкой, и старуха рассказывала ей о Степушке. Варвара подскочила к мальчонке, в отчаянии затрясла его за плечики:

– Штош ты такой негодный уродился? Сколь лет я тебя ждала… А ты… Тьфу на тебя… И мать твоя непутевая и ты бестолковым уродился. Знать не сбудется пророчество проклятой цыганки. Не видать Степушке покою. И мне вместе с ним. Что же делать, что делать теперь?

Она повела безумными глазами по сторонам, будто ища ответа на свои вопросы. Дождь перешёл в ливень и хлестал косыми упругими струями, закрывая стеной то, что происходило на поляне. Вспышки молнии озаряли этот безжизненный серый холст, придавая ему ещё более зловещий вид. Алёшка не издавал ни звука, лишь мелко дрожал от холодных потоков воды, низвергающихся из небесных хлябей. Рубашонка его промокла насквозь, сковав крепкое тельце, твёрдо стоящее на земле даже без ножек. Светлые волосы потемнели и пряди облепили личико. Маленький и убогий он смотрел сейчас не как несчастная жертва, но как отважный герой, идущий на гибель. Мужество его подобно было тому, с каким шли на грядущие страдания будущие святые мученики. Варвара, не найдя ответа на свой вопрос, окончательно рассвирепела, и, взвыв, рывком подняла Алешку с земли.

– Коли так, то и оставайся здесь. Не потащу тебя домой, на кой ты нужен, дармоед.

Но едва она занесла мальчонку над валуном, намереваясь размозжить ему голову, как из тумана вышли на поляну две фигуры. Медвежья и волчья. Только были они странно большие и глаза их глядели совсем, как человеческие. Одним прыжком они оказались возле Варвары. Волк повалил старуху наземь, медведица же перехватила мальчика, вырвав его из рук карги и, отнеся в зубах своих в сторону, осторожно усадила его наземь и сама улеглась рядом, обвив вокруг него мощные лапы и заключив в свои объятия. Она грела его и вылизывала своим языком. Волк же, потрепав слегка старуху, больше для острастки, нежели со злом, выдохнул клубами пара из пасти:

– Что ж ты, погань, творишь? Такого даже нежить лесная не делает.

Варвара поднялась с трудом и в животном ужасе попятилась прочь, а затем бросилась бежать с невиданной для старухи прытью. Забегая вперёд, стоит сказать, что Варвара исчезла и с того дня её больше никто не видел. Поговаривали, будто бы она забрела в болото, где и нашла свой конец. Может быть сама потопла, а может быть помогла ей в том Болотиха, хозяйка тех топей. Едва исчезла с поляны бабка Варвара, как показалась Олюшка, запыхавшаяся и испуганная. Она бежала вслед за медведицей и волком, что сейчас уже оборотились Логовихой и Злыдарем. Картина, что открылась её глазам, заставила Олюшку застыть на месте. Маленький Алёшка и чёрная густая тень стояли рядом. Логовиха наблюдала, готовая в любой момент броситься на помощь. А могила Степана тем временем осветилась каким-то неземным ярким светом. И в том свете маленький Алёша стоял крепко на двух ножках и гладил по голове склонившуюся перед ним на коленях фигуру молодого совсем мужчины. Тот плакал горько, а Алёша всё утешал его, жалел и гладил по вздрагивающим плечам.

– Что же это? – оторопела Олюшка.

– Алёша всем нам дал урок, – проговорила Логовиха, – Мы-то думали, что он одолеет упыря силой, а он взял прощением. И всем нам преподал урок милосердия. Надо же… Третий век живу на свете, а до такой мудрости ещё не выросла, видимо… Этот прадед, ведь он Род Алёши и, простив своего предка, он в первую очередь сделал благо себе… Ну что ж, нам пора. Теперь ты можешь вернуться к семье.

Свет исчез. Исчезла и тень Степана и лишь Алёша сидел на земле. Прежний, без рук и ног. Но тем не менее он имел куда больше, чем многие из нас – большое доброе сердце.

Прошли годы. Маленький Алёша стал иноком Алексеем, испросив у родителей благословения уйти из мирской жизни. Тем более у него уже появились трое младших братьев и две сестры. Пётр и Авдотья жили ещё долго и успели понянчить внуков.