Та в ответ не сводила глаз со старушки, страдающей слабоумием. Они многие годы торговали на одном рынке и, должно быть, были близко знакомы. Пожилая женщина вцепилась в рукав сына. И, как испуганный ребенок, юркнула ему за спину.
– Мама? Что это с вами? А, вам неловко. Бросьте. На рынке не зазорно и пописать. В этом ничего такого нет.
– Пошли домой. Я хочу домой.
– Матушка, да что с вами ни с того ни ссего? Ладно. Мы пойдем.
Женщина по-детски разревелась, и мужчина поспешил прочь, уводя свою разнервничавшуюся мать. Хван Миён проводила их глазами. На лице не отразилось никаких эмоций, и оставалось лишь догадываться о значении ее взгляда.
«Что это такое сейчас произошло?»
На лице старушки отчетливо проступил страх при виде Хван Миён.
«Почему?»
Хозяйка мясной лавки в это время уже успела позвонить родным Миён. Женщина, казалось, была привычной к подобным ситуациям; вероятно, такое происходило не в первый раз.
– Ваша мама снова пришла на рынок. О-хо-хо! Ой, да что вы, какие извинения, не чужие ведь люди. Перестаньте. Мы пока выпьем по чашечке чая, так что не торопитесь. Она, видимо, тоскует по старым временам.
Чону крутился поблизости, и еще до того, как хозяйка мясной лавки закончила разговор, поторопился покинуть место. В его душе зародилось крохотное сомнение: «А что, если…» Перед глазами стоял затуманенный ужасом взгляд старушки.
Он направился прямиком в офис. Сейчас как никогда было ясно, что следует делать дальше: «Необходимо изучить воспоминания Хван Миён».
Теперь, когда он размышлял об этом, было весьма странно, что он ни разу даже не усомнился в ней до сего момента. А она была ближайшей родственницей Со Тувона, тещей. И высока вероятность того, что Хван Миён либо являлась соучастницей, либо покрывала его преступления. Особенный теплый взгляд, робкий тон голоса, небольшой рост и хрупкое телосложение заставили Чону автоматически принять ее за человека бесхитростного.
Он изучал данные памяти, которую стер у Хван Миён, и готовился пересадить себе вновь впервые за долгое время воспоминания Со Тувона. Чону сделал медленный глубокий вдох и откинулся на спинку кресла. Через некоторое время он почувствовал отдающую легкой болью пульсацию в голове: «Началось».
Боль понемногу усиливалась: легкая пульсация превратилась в ощущение, будто голову пинают ногами, а затем переросла в чувство, словно череп пытаются проломить молотком. Вокруг постепенно становилось все холоднее. По мере того как температура тела Чону снижалась, он погружался в воспоминания.
Громко гудел радиатор морозильной камеры. Красным светилась надпись: «–18 °C». Хван Миён, сжавшись, сидела на полу. Стоило лишь поднять взгляд вверх, как он утыкался в висящую вниз головой свиную тушу с рассеченным брюхом. Как только она встала, обледенелое свиное бедро стукнуло ее по плечу.
Послышался скрип открывающейся двери, и кто-то вошел. Рука в красной резиновой перчатке сжимала огромный тесак. Мужчина обратился к ней густым басом под стать своему телосложению:
– Можешь выходить.
Она вздрогнула от его голоса и, вжав голову в плечи, побрела наружу. Попав в тепло, женщина почувствовала, как усилились ее болевые ощущения. Когда прошло онемение, суставы стало выворачивать. Ее взгляд уперся в ноги мужчины, который возвышался перед ней.
Волоски на пальцах ног, обутых в потертые сандалии, торчали во все стороны. Особо выделялся волос на большом пальце, необычайно длинный: он напоминал усик таракана. Удар ногой без капли сочувствия вонзился подобно клинку в ее окоченевший живот.
– Сделала выводы?
Обхватив руками живот, Хван Миён, как болванчик, кивнула. Вероятно, происходящее было настолько обыденным, что она и не застонала, и не огрызнулась.
– Теперь иди отдохни. – В его голосе послышалась неожиданная забота, что абсолютно шло вразрез с происходящим.
Женщина без лишних слов поспешила в дом, чтобы под теплыми струями воды отогреть свое замерзшее тело. Немало прошло времени с тех пор, как у нее в результате обморожения стали отмирать и отпадать поврежденные куски кожи. Даже когда Миён встала под душ, ее продолжило трясти.
Когда, помывшись, она встала перед зеркалом, в отражении Чону увидел ее моложавое лицо и приблизительно смог определить возраст. Женщина, видневшаяся в зеркале, была даже младше его самого: «Так это воспоминания молодой Хван Миён».
Погружение в чужие воспоминания причиняло боль. Оно заставляло Чону на собственной шкуре прочувствовать всю горечь других людей, которая в настоящем оставалась у них лишь на уровне печальной памяти о прошлом.
Чону пытался собраться с мыслями, пока воспоминания Хван Миён продолжали вырываться наружу. Ее целью было явно стереть не эти воспоминания. Она обманула Чону. Чону просил Миён живо представить воспоминание, которое ей хотелось бы стереть, но он не стал уточнять, от чего именно та решила избавиться. Возможно, во время подготовительного этапа к операции женщина вспомнила все страдания, что выпали на ее долю. Чону оставалось лишь строить догадки: сколь долго ей было так невыносимо тяжело, что она захотела потерять большую часть воспоминаний о своей жизни.
После душа женщина выудила записную книжку из платяного шкафа. В смятом клочке бумаги, спрятанном между листами блокнота, виднелось небольшое количество порошка, которое с первого взгляда было и не различить. Она схватила стакан с водой, стоявший на столе в гостиной, и, высыпав, размешала в нем порошок. Через некоторое время мужчина вернулся в дом и, закинув в рот таблетки от высокого давления, залпом опустошил тот самый стакан. Миён не смотрела в его сторону, продолжая вместо этого, стоя на кухне, помешивать половником кипящий суп, заправленный соевой пастой.
Миён плакала. Вернее сказать, глотала слезы. Обычному человеку может быть нелегко скрыть собственный плач, но для Миён это являлось пустяком. Всякий раз, когда ей хотелось плакать, она представляла, что слезы текут не из глаз, а струятся по венам. Она так долго воображала себе это, что действительно поверила, будто по ее венам теперь бегут слезы, а не кровь.
Прошло некоторое время, и перед глазами предстал мужчина: он лежал на спине на видавшем виды одеяле, расстеленном посреди комнаты. Неизвестно, выглядел ли он высоким, лишь потому что находился в лежачем положении, но его рост составлял около ста девяноста сантиметров. Лицо мужчины имело болезненный вид: кожа была тусклой и отдавала чернотой.
– У… у… – стонал он, сжимая зубы – видимо, от боли.
Эти звуки били по ушам, но для Миён они были сродни щебету птиц. Количество пестицидов, которые мужчина незаметно для себя самого употреблял зараз, было ничтожно мало, но оттого, что он принимал их месяцы или даже годы, его долгое время продолжали мучить головокружение, мигрень и жар. Вначале он не придавал этому особого значения, но постепенно симптомы усиливались. В связи с тем, что пестициды оказывают раздражающее воздействие на симпатическую нервную систему, сколько бы таблеток он ни глотал, артериальное давление продолжало оставаться повышенным.
Вдобавок в последнее время мужчину замучила диарея, приходилось бегать в туалет по нескольку раз в день. Он чувствовал себя истощенным. Кроме того, у него наблюдался миоз: зрачки сужались, количество воспринимаемого глазами света уменьшалось, так что он практически переставал что-либо видеть.
Миён присела рядом с ним, поджав одну ногу под себя. Муж понемногу угасал. Когда его дыхание стало едва слышным, а лицо резко разгладилось, интуиция Миён подсказала, что момент настал.
– Возможно, ты задаешься вопросом, как и почему так получилось. Верно? – произнесла она, вплотную приблизившись к его лицу. А затем прошипела: – Это сделала я, я.
На лице Миён расцвела легкая ухмылка.
– Я упорно сносила твои измывательства надо мной. Но когда ты посмел посягнуть на мою крохотную дочь, отправив меня в морозилку, хотя знал, что я беременна, я решила, что убью тебя.
Он замычал в попытке что-то сказать. Это напоминало вой, который издает раненый зверь за мгновение до того, как испустить дух. Лицо мужчины исказилось от боли, а глаза практически вылезли из орбит. Веки его более не смыкались. Заслуженная участь. Будь это сказка, подобное без всякого сомнения можно было бы считать счастливым концом.
После того как Чону окунулся в воспоминания Хван Миён, он оказался практически на грани нервного срыва. По всей видимости, эти воспоминания разбудили в его сердце ярость. Он почувствовал настойчивое желание кого-нибудь убить.
Несколько дней спустя Чону впервые за долгое время сидел за столом, собираясь нормально поесть. Неожиданно он опустил ложку, которую до этого держал в руке, рядом с чашкой, наполненной острым супом из соевых ростков кхоннамульгук, над которой вились тонкие клубы пара. Отныне воспоминания стали неподвластны Чону, и ему не оставалось ничего иного, кроме как без предупреждения сталкиваться с фрагментами памяти Хван Миён, желал он того или нет.
Стояла ночь, лил косой дождь, дул шквалистый ветер. Дождь усиливался, щели в оконных рамах тревожно выли, пронизываемые ветром. Конечности, которые видел Чону перед собой, принадлежали человеку, который был намного крупнее Миён. На секунду он растерялся, не в силах понять, принадлежит ли это воспоминание Со Тувону или Хван Миён. Некто в этих воспоминаниях был одет в черный дождевик и резиновые сапоги; сложно было определить пол этого человека.
На переднем дворе дома Миён рядом с деревом инжира была вырыта глубокая яма. Некто, держа в руке лопату, смотрел вниз, в зияющую черным дыру, но в той стояла непроглядная тьма. Вокруг не было ни души, он стоял в одиночестве. Капли дождя били с такой силой, что не покидало ощущение, будто кто-то неустанно стучит его сзади по плечу.
Чону ощутил дежавю: вспомнил, как Со Тувон закапывал тело в холмах. Нынешняя ситуация точь-в-точь напоминала ту.
– Т-р-р-дах! – раздался раскат грома. Сверкнула молния, на две-три секунды осветив дно ямы. Стали отчетливо видны хаотично сброшенные в нее части человеческого тела. Установить личность жертвы в таком виде не представлялось возможным, ясно было лишь одно: тело изуродовано. В противном случае ноги и руки просто не смогли бы лежать параллельно друг другу.
«Может, это воспоминания Со Тувона?»
Поза, в которой сложили труп, в точности совпадала с виденной им в воспоминаниях Со Тувона. К тому же в голове не укладывалось, как бы Хван Миён сумела в одиночку выкопать такую глубокую яму при помощи одной лопаты.
В воспоминаниях некто, орудуя лопатой, стал закидывать яму землей. Работая как заведенный, он за один заход заполнил ее наполовину. Работа лопатой вовсе не предполагает бездумного размахивания инструментом, она подразумевает наличие определенной сноровки. И этот человек весьма умело обращался с инвентарем.
«Вот бы он заговорил или подошел к зеркалу: тогда можно было бы узнать наверняка, кто же это».
Человек уже успел до краев заполнить яму землей и приступил к утрамбовыванию, похлопывающими движениями проходясь лопатой по поверхности. В его облике по-прежнему не было заметно никаких признаков усталости. Хлоп-хлоп, хлоп-хлоп-хлоп-хлоп, хлоп-хлоп, хлоп-хлоп-хлоп-хлоп. Еще какое-то время он продолжал монотонно уплотнять грунт.
За воротами время от времени слышался шум проезжающих мимо машин; ливень практически прекратился. Сцена постепенно погрузилась в темноту, и Чону вынырнул из воспоминаний.
Некоторое время он продолжал сидеть с отсутствующим видом, переваривая увиденное. Такое выражение появлялось на лице Чону всякий раз, когда в его уме велась напряженная работа.
Сложность заключалась в том, что он совершенно не чувствовал никакой разницы: «Это воспоминание сейчас принадлежало Хван Миён или же Со Тувону?» На самом деле, независимо от того, чье это было воспоминание, одно можно было сказать с уверенностью: на клумбе у дома Хван Миён был зарыт труп. Кто знает, возможно, на этот раз, если они отыщут тело, им наконец удастся напасть на след преступника, ведь до сих пор они гнались лишь за его тенью.
Чону, не мешкая, направился к дому Хван Миён. По его предположениям, здание в настоящий момент должно было пустовать, поскольку Миён находилась в доме престарелых, однако его прогнозы оказались абсолютно ошибочны.
Из-за калитки доносился запах раскаленного свиного жира, а над забором поднимался белесый дымок. Во дворе, чтобы пожарить свиную лопатку, в полном составе собрась семья: Со Тувон и его жена с дочерью. Как только нападки со стороны соседей из жилого комплекса, в котором у них была квартира, стали невыносимыми, они поспешили укрыться в пустующем доме Хван Миён. После того как Сон Ёнхи, жившая в соседнем корпусе, впала в кому, под дверь их квартиры стали то и дело подбрасывать тухлые яйца и другой мусор. Сложно сказать, была ли к этому причастна семья пострадавшей. После того как муж Сон Ёнхи устроил сцену в ресторане Со Тувона, поползли разного рода слухи, и количество клиентов сократилось больше чем в два раза.
Со Тувон посыпал крупной солью мясо, которое жарилось на углях. Пот пропитал насквозь его одежду, но это не помешало ему бережно разложить на тарелке мясо, сосиски и грибы и протянуть все дочери. Ёнсу после случившегося впала в депрессию. Это и не удивительно, ведь дочь Сон Ёнхи была ее ближайшей подругой. Отношения между девочками в одночасье испортились, и они превратились во врагов, так что было бы странно, если бы Ёнсу не стало казаться, что весь мир перевернулся с ног на голову. Чону постоял, беспомощно уставившись на белый дым, идущий из-за забора, затем развернулся и поехал к себе в офис. Он зашел в кабинет ровно в тот момент, когда Инук с Сучжин расставляли на столе коробки со свиными ножками и острой лапшой ччольмён[24], которые они купили на какой-то знаменитой рыночной улочке.
– У меня сегодня ни крошки во рту не было. Думал уже, что помру от голода. – Инук ухватил деревянными палочками сразу четыре кусочка свинины и запихнул их в рот. Пара движений челюстями, и ножки бесследно испарились.
Чону ждал, пока они насытятся, и вот скорость поглощения пищи стала постепенно снижаться, тарелки опустели, и он заговорил. Чону решил рассказать о подозрительной сцене, связанной с Хван Миён, и ее воспоминаниях.
– Говоришь, на клумбе окола дома Хван Миён зарыт труп? Возможно, получится все удачно провернуть, если я не стану лезть в это дело.
– Что ты имеешь в виду? – спросила Сучжин.
– Я ведь полицейский. Ты думаешь, проблем не возникнет, если полиция в моем лице, не имея никакого ордера, ворвется в дом гражданского лица и перекопает там клумбу? Даже если мы обнаружим тело, это будет расценено как незаконный сбор улик. А теперь взгляни на это с другой стороны: Чону услышал странную историю из уст бывшей пациентки и, подгоняемый любопытством, решил порыться в ее клумбе, и вот в ней оказывается труп, а?
– Тогда улики будут иметь силу, – кивнул Чону.
– Что ж, конечно, это все еще будет считаться незаконным проникновением на частную территорию, однако если в результате появятся весомые улики, то какие уж тут вопросы?
– Но ты же сказал, что в настоящий момент Со Тувон проживает там вместе со своей семьей? – спокойным голосом задала вопрос Сучжин, стараясь не выдать волнения.
– Угу. Может, они поживут там всего ничего, а может, задержатся на долгий срок.
– И как быть? Ловить момент, когда никого не будет дома? – спросил Инук, по привычке убирая пустые контейнеры из-под еды.
– Так, жена Со Тувона каждую среду ходит в дом престарелых навестить Хван Миён, но при этом в ресторане Со Тувона в этот день выходной. В то же время их дочь днем в будни находится в школе.
– Тогда мне следует лишь найти повод задержать Со Тувона на время? – спросил Инук, уже протирая стол влажными салфетками.
– И как ты это сделаешь? – спросила Сучжин.
– Мне удалось раздобыть запись с камер видеонаблюдения, установленных рядом с водохранилищем. Все глаза проглядел, пока искал ее. На записи зафиксирован момент, когда он усаживает старушку с деменцией на переднее сиденье своей машины и уезжает. Ничего нового в ней, конечно, нет, об этом Со Тувон уже рассказывал на предыдущем допросе. Тем не менее, раз всплыли новые материалы, мы можем вызвать его для дачи свидетельских показаний.
– И Со Тувон послушно явится?
– Удивительно, но он относится к тому типу людей, которые охотно идут на контакт со следственными органами. Сегодня только понедельник, так что я вполне могу назначить встречу на среду и направить ему просьбу прибыть послезавтра.
– Тогда я прослежу за его женой на случай, если в тот день она не пойдет к Хван Миён, а решит идти домой, – добавила Сучжин.
– Послезавтра… – Чону уже прокручивал в уме варианты того, каким образом отыскать труп внутри клумбы. «Удастся ли мне все сделать как надо? Черт подери, чье тело окажется там на этот раз? Получится ли у меня действительно найти тело?» – Мысли продолжали без конца цепляться друг за друга, словно в игре «Поймай хвост» из его детства.
Ок
Сигнал от Инука с Сучжин. Знак того, что можно спокойно действовать: Со Тувон с женой сейчас где-то за пределами дома. Чону позвонил в дверь Хван Миён. Никого. Он сделал глубокий вдох, перехватил лопату и махнул через забор, около которого находился. К счастью, в переулке не было прохожих и забор оказался достаточно низким для того, чтобы его можно было спокойно преодолеть.
Чону покопался в памяти:
– Кажется, там. Прямо рядом с инжиром.
Он воткнул лопату в землю и посильнее надавил на нее стопой. Сверху грунт был довольно твердым, поэтому всковырнуть его было не так непросто. Вскоре плечи, как и сами руки, задеревенели от непрерывного размахивания лопатой, но останавливаться было нельзя. Он даже не замечал этой тяжести и продолжал как одержимый рыть землю. Инук с Сучжин предупредят его, если Со Тувон или его жена соберутся вернуться домой. Однако знание этого факта никак не помогало ослабить напряжение Чону. Он был полностью мокрым, как человек, только что выбравшийся из воды.
Яма уже была диаметром около метра, а глубиной полтора, но до сих пор ничего не удалось обнаружить. В итоге он просто спрыгнул в нее и продолжил копать. Его тело тотчас облепила грязь.
«Видимо, зарыто еще глубже».
В этот момент до ушей Чону, который оставался настороже, донесся ржавый скрип открывающейся калитки.
Испугавшись, он бросил все и поспешил выскочить из ямы. После чего спрятался за углом дома, который не просматривался со стороны входа во двор.
«Никто из ребят не звонил, кто это вообще?»
Он смотрел на калитку, изо всех сил стараясь не выдать себя хриплым дыханием. Тем, кто зашел в дом, оказалась дочь Со Тувона Ёнсу, которая по будням в первой половине дня должна была находиться в школе. Вероятно, она заметила метнувшуюся за угол фигуру, поэтому резко замерла и спросила с робостью в голосе:
– Папа? Мама?
Ёнсу сделала медленный шаг вперед, словно человек, который оказался на территории чужого дома. Некоторое время она еще озиралась по сторонам, а после зашла в дом. Чону в попытке избежать столкновения с Ёнсу присел на корточки и, таким образом добравшись до задней части дома, перелез через забор и выбрался наружу. В голове билась единственная мысль: «Почему ребенок, который в этот час должен быть в школе, вернулся домой, еще и один?»
Хотя Ёнсу никак не показывала этого родителям, но после того случая в школе ей устроили травлю. Дочь Сон Ёнхи верила, что отец Ёнсу причинил вред ее матери. А поскольку девочка слыла ее лучшей подругой, та тем более не могла ее простить. По школе стали ползти слухи о том, что отец Ёнсу гулял на стороне, и о том, что он нанес вред человеку. По мере распространения этих слухов ребенок чувствовал себя все более изолированно. Она в мгновение ока превратилась в изгоя. С ней никто не пытался даже заговорить. В итоге Ёнсу, которая до смерти ненавидела есть в одиночестве, солгала учителю, сказав, что больна, и пораньше ушла из школы.
Чону инстинктивно забрался в машину, намереваясь рвануть отсюда подальше, но в итоге застыл в нерешительности, не в силах ни уехать, ни остаться.
– Попал так попал. Придется перед отъездом вернуть все в исходное состояние, а как иначе?
В этот момент позвонил Инук:
– Брат! Со Тувон только что вышел из участка. Явился тот поганец, адвокат Чо, и сразу же увел его. Я пытался продержать его как можно дольше. Как ты там? Нашел труп?
– Дочь Со Тувона внезапно нагрянула домой, и я сбежал, оставив яму незарытой. Что делать?
– Что? Разве она не должна быть сейчас в школе? Почему она дома в этот час?
– Прости, кладу трубку.
Следом пришло сообщение от Сучжин:
Хван Миён с дочерью только что покинули дом престарелых. Судя по всему, эти двое направляются домой.
Чону задумался.
Мало того что в доме Хван Миён сейчас находилась ее внучка, так вскоре туда должны были нагрянуть и Со Тувон с женой; возвращаться было довольно безрассудно. Однако как только Со Тувон поймет, что кто-то вырыл во дворе яму, и гадать не надо, чтобы предположить дальнейшие его действия: он перепрячет тело в другое место или вовсе уничтожит его. Ситуация патовая. Чону побился головой о руль, мучимый мыслью: «Придется рискнуть и вернуться».
Чону забрался во двор через забор с тыльной стороны дома. Так Ёнсу, конечно, могла его заметить, но иного выхода не было. Он вытащил лопату из ямы и начал забрасывать ее раскиданной вокруг землей. Чону как не в себе орудовал лопатой, и в скором времени яма заполнилась. По сравнению с тем, как долго ему пришлось копать, зарыл он ее просто молниеносно. Было заметно, что землю рыли, но времени на то, чтобы убрать и эти следы, уже не оставалось. Чону как раз перелезал через забор, удерживая в руке лопату, когда калитка открылась и вошел Со Тувон. Мужчина прошелся взглядом по окружающей обстановке, напомнив бешеного пса, учуявшего запах незваного гостя. А после медленно двинулся в сторону взрыхленной клумбы.
– Мяу, – стал ластиться к нему знакомый дворовый кот, который частенько наведывался к ним. Спустя пару секунд Со Тувон столкнулся с выходившей из дома дочерью:
– О! Ёнсу, а ты почему дома? Уроки уже закончились?
– Папа. Я… – стушевалась девочка, поняв, что план по-тихому улизнуть до прихода родителей провалился. – Мне сегодня нездоровится, поэтому пораньше отпросилась домой.
– Надо было тогда позвонить мне, я бы за тобой заехал. Ты дошла сама?
– Да…
– Что болит?
– А? Ой, да я дома немного передохнула, и все прошло, собиралась вот сходить в магазин.
– Что хотела купить? Предлагаю отбросить этот вариант и взамен пойти куда-нибудь вместе съесть что-нибудь вкусненькое.
Ёнсу, не умевшая лгать, говорила спутанно. Со Тувон прекрасно понимал, что дочь его обманывает, но притворился, что поверил, и похлопал ее по плечу.
Измазанный землей Чону направлялся к себе домой. В машине стоял запах сырой почвы, смешанной с навозом. Все было впустую. Он молча крутил руль. Его так расстроила ситуация, что Чону был не в силах даже нормально выдохнуть. Напряжение постепенно уходило, и натруженные мышцы начинало ломить.
Чону сидел в машине перед пешеходным переходом, над которым зажегся красный свет, когда в хаос его мыслей внезапно ворвалось какое-то воспоминание, словно безбашенный водитель, который, не удосужившись включить поворотники, резко рулит на соседнюю полосу, подрезая другие автомобили.
Девочка зажимала нос рукой. Кровь сочилась сквозь пальцы и капала на землю. Хван Миён пришла в ужас. Не тратя время на поиски салфеток, она задрала край своей пожелтевшей футболки и вытерла лицо Чинсук:
– Что это такое?! Что произошло? Кто это сделал?! – кричала Миён, будучи вне себя от гнева. Конечно, не исключено было то, что девочка могла сама упасть и удариться, однако интуиция подсказывала ей, что это кто-то ударил ее дочь.
В ответ ребенок не проронил ни слезинки и лишь повинно опустил голову.
– Подними подбородок повыше. Это остановит кровотечение. – Миён аккуратно обхватила ладонью подбородок девочки и осмотрела повреждения на ее лице. К счастью, похоже, нос не был сломан.
Миён скрутила кусок туалетной бумаги и засунула в маленькую ноздрю Чинсук. Бумага быстро, будто загоревшись, пропиталась красным. Пришлось проделать процедуру еще три или четыре раза, прежде чем кровотечение окончательно остановилось.
– Чинсук, кто это сотворил с тобой? Откуда у тебя кровь?
Девочка замерла в нерешительности, прикусив нижнюю губу.
– Не бойся, расскажи. Угу?
– Мальчик из лавки с ттоками[25] ударил меня ногой, – пробормотала Чинсук приглушенным голосом.
– Из лавки с ттоками? Сын хозяйки той лавки, что на рынке? Почему он тебя ударил?
Хозяйка лавки ттоков была старожилом этой рыночной улочки. Тот самый сын был ее поздним ребенком: она родила его в сорок четыре. Мальчишка ежедневно щеголял в накрахмаленной форме для тхэквондо, подвязанной черным поясом, который носил словно медаль. Он был шестиклассником, на три года старше Чинсук. Парень вел себя слегка высокомерно, однако неизменно здоровался со всеми взрослыми. Миён никогда не считала его несносным ребенком, но сейчас при виде обезображенного лица Чинсук ее обуяла ярость:
– Как могло это отребье ударить ногой по лицу чужого драгоценного ребенка? Я это так не оставлю!
Миён направилась в лавку, даже не сменив пропитавшуюся кровью одежду. Владелица лавки ттоков обладала жестким характером и зычным голосом, так что никто не спешил с ней связываться, но в тот момент глаза Миён застила пелена бешенства:
– Эй, вы! Ваш сын посмел ударить ногой по лицу мою дочь, да так сильно, что у нее хлынула кровь из носа. Что это вообще такое?!
Женщина прошлась равнодушным взглядом по кровавым следам на одежде Миён, по лицу Чинсук, а затем отвернулась. И, словно ничего особенного не произошло, помахала мухобойкой над прилавком, где были разложены рисовые изделия.
– Вы меня вообще сейчас слушаете? Что вы собираетесь со всем этим делать? Ваш ребенок посмел сделать такое с лицом моей дочери. И что с того, что он ребенок, разве это дозволяет ему применять насилие?
Прошло меньше полугода с тех пор, как Миён начала торговать на местном рынке. И теперь, когда та, кто всегда вела себя тише воды ниже травы, начала разговаривать на повышенных тонах, вокруг стали толпиться люди, желая посмотреть, что же происходит.
– Что? Насилие? – Хозяйка лавки, до сих пор игнорировавшая Миён, дернулась при слове «насилие» и сверкнула глазами.
– А что это, если не насилие?
– Мой сын ударил ее без причины? Значит, что-то случилось, раз он так поступил. Мой мальчик не будет задирать другого просто так. Должно быть, она это заслужила. – Женщина подбородком указала на Чинсук: – Эй! Ты ведь отхватила за то, что повела себя грубо, а? Говори! Живо говори!
Чинсук отступила на шаг назад перед мощью, которую источала хозяйка лавки. Ее лицо исказилось, казалось, она была готова заплакать.
– И вообще, не следует взрослым вмешиваться в дела детей. Пусть дети решают свои проблемы между собой. Да, неразумно, но сами, сами, понимаете! Вали отсюда! Не мешай торговать.
Тело Миён била дрожь, но, собрав всю свою оставшуюся смелость в кулак, она закричала на женщину, но все было без толку.
– Эй! Проваливай, не слышала, что ли? И так испоганила весь день. Тьфу. Сколько ты уже на рынке, а все еще задираешь нос, смотришь на всех свысока. Я первое время, когда только пришла на этот рынок, старалась изо всех сил наладить общение с местными торговцами, чтобы не заслужить их неприязнь. А тебя что, взашей надо отсюда выгнать, чтобы ты пришла в себя?
Мальчик, до этого смотревший телевизор в комнате, которая находилась в глубине лавки, выглянул из-за спины матери. Любимый сын. Он щелкнул языком и состроил ехидную гримасу, будто его забавляла вся эта ситуация. К хозяйке лавки ттоков присоединились владелицы фруктовой лавки и закусочной, вместе они стали выталкивать Миён наружу. В конце концов ей пришлось схватить Чинсук за руку и вернуться к себе.
Миён еще долгое время рыдала, не в силах справиться с душившим ее гневом. Сидевшая рядом с матерью Чинсук, видя ее состояние, успокаивающе похлопывала ту по спине, но каждый раз, когда рука ребенка опускалась на спину Миён, она начинала реветь еще горше.
На следующее утро, когда Миён заметила неторопливо проходившего мимо ее мясной лавки мальчика из лавки ттоков, у нее будто помутилось в голове, и она выскочила на улицу. Стиснув зубы, женщина отвесила пареньку пинок под зад. И пусть она отвела душу, но в действительности удар был невесомым.
Ребенок не ощутил какую-то реальную боль, его скорее удивило столь внезапное развитие ситуации. Как только до него дошло, что случилось, он разразился плачем, который было слышно во всех концах рынка. Это больше походило на вопль или визг, чем на плач:
– А-а-а-а!
– Только посмей еще раз ударить мою дочь. Я не буду молча стоять в сторонке. Понял? – пыхтя от бешенства, проговорила Миён.
Ребенок тут же убежал в сторону лавки своей матери. Как только мальчик пожаловался ей, что «та женщина ударила меня по попе», она пулей долетела до мясной лавки, даже не надевая обувь.
– Как ты посмела тронуть моего сына? Сегодня ты получишь. – Женщина уже много лет держала свою лавку, так что за это время у нее успели развиться мышцы. Миён унизительно оттаскали за волосы так, что она чуть вообще не лишилась их.
К тому времени, как воспоминания рассеялись, словно едкий дым, Чону уже успел вернуться домой. Первым делом он направился в душ. Грязную воду воронкой затягивало в сливное отверстие. Помывшись, он почувствовал себя так свежо, словно с него смыло все налипшие грехи. Судя по воспоминаниям, у Хван Миён с Чинсук были не самые теплые отношения с пожилой женщиной, страдающей слабоумием, которая в прошлом владела лавкой с рисовыми изделиями. «Они пытались убить ее сейчас, когда прошло больше тридцати лет, из-за того, что у них в прошлом были ужасные взаимоотношения?» Слабо в это верилось.
Освежившись, он вновь направился к дому Хван Миён. Он не находил себе места, боясь, что Со Тувон может заподозрить неладное: он едва успел забросать яму землей. К моменту приезда Чону домой уже вернулись все: Со Тувон, Хван Миён, Чинсук и Ёнсу. Пока Чону нарезал круги на машине, не имея возможности ни остановиться поблизости, ни уехать с концами, на переулок опустилась густая тьма.
010-xx94‑9384
Незнакомый номер.
– Алло.
– Здравствуйте. Простите, что так поздно. Ваш номер мне передала Пак Хэсук.
– Пак Хэсук? – В первое мгновение Чону никак не мог вспомнить, кто такая эта Пак Хэсук, но, услышав следующие слова мужчины, понял, о ком шла речь.
– Три года назад они вместе с Чису посещали один центр консультаций. Меня зовут Ли Хэчжун.
Чону стало любопытно, зачем ему звонит мужчина, который даже не поленился узнать его номер у Хэсук, посещавшей вместе с Чису групповые сеансы.
– У вас ко мне какое-то дело?
– Если не возражаете, предлагаю встретиться и обсудить все лично.
– Сейчас?
– Если сегодня неудобно, то можем и завтра.
– Нет, давайте встретимся сейчас. Где?
Мужчина по имени Ли Хэчжун жил неподалеку, на расстоянии примерно одной-двух станций метро от дома Чону. Чону вошел в кафе и, оглянувшись, заметил, как один человек вскинул руку, давая понять, что это именно он назначил встречу. Мужчина выглядел примерно на пять-шесть лет старше Чону, его одежда и прическа выдавали в нем типичного офисного работника.
– Вы, должно быть, удивились внезапному звонку?
– Да, а в чем причина, по которой вы хотели меня видеть? – Чону не терпелось услышать.
Хэчжун тянул время, потягивая напиток, стоявший перед ним.
– Десять лет назад я потерял свою жену в автокатастрофе. После ее смерти у меня была депрессия, дошло до того, что я обратился в консультационный центр. Именно там я впервые и встретил Чису.
Чону молча кивнул и приготовился слушать дальше.
– Примерно год мы состояли в одной группе. Наши отношения нельзя назвать близкими, но при встрече мы всегда обменивались приветствиями. В ночь перед смертью Чису я случайно столкнулся с ней на улице. Она была сама не своя. Весь ее вид кричал о том, что она куда-то торопилась. Тогда она попросила меня позаботиться об этом. – Хэчжун извлек из кармана небольшую карту памяти.
– И что это?
– Сначала я и сам не понял, но позже проверил, и это оказалась карта памяти из автомобильного видеорегистратора.
– Карта из видеорегистратора… И что на ней? – Сердце отчаянно заколотилось, едва Чону услышал, что дело касалось событий за день до смерти Чису.
Хэчжун, уже предчувствуя реакцию, замялся:
– На ней записано, как Чису домогались.
– Что вы сказали? – Стоило услышать эти слова, как Чону вспомнил о том, что за день до своей смерти Чису встречалась с адвокатом Чо. Тот познакомил ее с юрисконсультом по разводам. И выходит, после, в машине, она подверглась сексуальным домогательствам с его стороны. Чону узнал обо всем, когда стало слишком поздно, и поехал выяснять отношения с Чо Минчжэ. Адвокат тогда сказал:
– Я подвозил Чису домой, и в дороге она прикорнула. И да, я действительно попытался ее поцеловать. Я полагал, Чису испытывает ко мне влечение, но это было не так. Оттолкнув меня, она внезапно влепила мне пощечину, м-да… И вправду паршиво. Но я стерпел. Подумал, что нам больше не следует видеться.
– Как ты посмел коснуться Чису?
– Слушай… Мне было бы не так обидно, если бы я схватил ее и притянул к себе за шею, но этого не было, говорю же. Ты считаешь, я нуждаюсь в том, чтобы встречаться с женщиной, испытывающей ко мне неприязнь? Как-то обидно. Если бы Чису осталась жива, она бы хоть смогла все рассказать.
Хэчжун достал ноутбук, который принес с собой, чтобы Чону мог своими глазами увидеть запись с камеры. На мгновение Чону стало страшно открывать ее, и он обратился с вопросом к мужчине:
– Почему вы только сейчас передаете мне это? Разве не следовало принести все как можно раньше, раз вы хранили карту у себя?
– Простите. Я подумал, что как только вы увидите запись, то захотите убить того человека… Поэтому никак не мог решиться.
Чону еще не успел посмотреть видео, о котором так отзывался мужчина, но уже кипел от гнева и ужаса.
– Будь я на вашем месте, то точно убил бы его. Поэтому и не решался отдать. Боюсь, что вы станете убийцей. Мне, как никому другому, известно, что это такое: потерять жену и на долгое время впасть в депрессию от пустоты, разверзшейся в душе.
Чону вставил карту памяти в ноутбук и открыл папку. Она была набита файлами, но он без лишних усилий нашел нужную дату: это был день накануне смерти Чису.
– Я изучил: эта модель регистратора фиксирует не только происходящее впереди или позади машины, она обладает широким углом обзора на триста двадцать градусов, что позволяет снимать происходящее еще и внутри салона.
Чону кликнул мышкой на видео. На экране появился Чо Минчжэ, который с невозмутимым выражением лица сидел за рулем. Чону перемотал при помощи курсора видео практически до самого конца. В конце записи адвокат Чо разминал что-то монетой номиналом пятьсот вон.
– Он явно чем-то опоил Чису.