— Батюшка, благословите… — в кабинет заглянул дьячок Никифор.

— Чего тебе? — протопоп Анемподист сидел за своим рабочим столом и что-то исправлял в бумагах.

— Так как же, вот, значится, надобно по работникам-то как-то понять…

— Чего там опять? — уже раздражённо спросил Анемподист Антонович

— Так это самое, батюшка, иконостас-то они доправили, нынче оплату истребуют за работу свою, им же в Кузнецк возвращаться надобно…

— Оплату-оплату… — протопоп отодвинул бумаги. — А чего же они так долго делали-то, а?

— Так того… — Никифор несколько растерялся, — Вроде-ть как оговорено было, так и сделали ж…

— Оговорено… А могли бы ради страха-то христианского и раньше управиться, верно?

— Так, это самое…

— Могли? Могли! — сам ответил на свой вопрос протопоп Анемподист. — А ежели не управились, то, стало быть, страха христианского не проявили, а от того и до греха уже рукой подать-то, — он погрозил пальцем Никифору. — Ты смотри у меня, понимание-то иметь надобно верное. Ежели страху нет, так и уважения никакого не имеется значит, а потому и оплату надобно передумать по этим основаниям. Что же это за работники такие, ежели они только о достатке своём помнят, а? А заботу, по правилу предписанную, кто заботу проявит о деле церковном, а?

— Так это того… — бормотал Никифор в нерешительности, — Чего сказать-то работникам?

— Скажи, что ежели у меня сегодня время на просмотр их работы будет, ежели дела мои важные по духовному ведомству позволят, то там пускай и ожидают.

— Так, а когда им ожидать-то вас, батюшка?

— А вот как смогу, так и посмотрю, — отрезал Анемподист Антонович. — Мне, знаете ли, недосуг на вас свои планы подстраивать, пускай сидят и ожидают, рядом где-нибудь здесь будут… — он откинулся на спинку кресла, — И ты того, чаю мне принеси, утрудился я, не видишь что ли!

— Сей миг будет исполнено, — Никифор скрылся за дверью.

— То-то, а то совсем, знаешь ли, страх христианский растерялся у вас… — проговорил вслед дьячку протопоп, с удовольствием вытянул под столом ноги и стал размышлять.

У Анемподиста Антоновича всё не выходил из головы их с полковником Жаботинским разговор. Вообще-то вещи Пётр Никифорович говорил понятные, хотя довольно рискованные. Пока, конечно, можно понемногу народу разъяснять о важности почитания слов наставляющего их протопопа, ведь он же от заботы их произносит. Надобно сослаться на привычную для народа картину доброго пастыря, который заботится о своём пасомом им стаде добрых овечек. Бабы вообще любят это слушать, даже плачут иногда от умиления. Про пахаря рассказать, что землицу-то ручками, ручками её матушку пашет, а не машинами разными, у которых во чреве огонь адский разгорается. Да про огонь адский надобно поярче высказать, чтоб бабы-то перепугались да мужиков своих вразумляли после дома. Да всё ещё про латинян отступников от истинной веры-то христовой напомнить, что своими размышлениями лукавыми в соблазн вводят, да в геенну огненную ведут.

В общем, осторожно так, дабы исподволь уверовали в сатанинскую сущность машин этих всяческих, что к праздности ведут и ко греховным похотям соблазняют. А там уж народ и сам дойдёт, что вся эта суета Ползунова и есть самое первое от лукавого духа действие. А там, глядишь, и сам Ползунов со своими идеями-то поусмирится да страх начнёт проявлять к чину-то духовному.

Вот и с богадельней этой, ведь разве достаточно, чтобы кассу здесь установить-то на сбор средств? Нет, этого совершенно не достаточно. Надобно, чтобы сии средства по верному разумению распределены были, в первую голову на окончание приходского благоустройства, а уж после на остальное. А ежели на приходе даже дома для пастыря своего они поставить не могут, то зачем им богадельню для пасомых-то возводить. Так ведь все прихожане без пастыря устроенного рассеются и в своих мирских похотях погибнут.

Нет, перво-наперво о своём наставнике следует им заботу проявлять, а уж после и о своих делах можно будет рассуждать… Да и детки же мои подрастают, как же им, от святого дела моего происходящим, неустроенным быть? Нет, такое совершенно недопустимо! Почитание следует на всё семейство распространять, ибо от настоятеля семейство есть на общем попечении забота, в полном благоустроении сие должно находиться. По благоустроению семьи настоятельской и о духовном благочестии можно выводы осуществлять, а иначе и быть не может.

Анемподист Антонович поёрзал в кресле и крикнул в сторону двери:

— Никифор, что там с чаем-то, чего мешкаешь⁈

За дверью зашебуршали и она открылась. Никифор открыл дверь задом и также задом вошёл в кабинет, неся в руках подносик. Поставил подносик на настоятельский рабочий стол и склонился в ожидании дальнейших указаний.

— Иди уже, позову при надобности, — отослал его протопоп и стал чаёвничать.

Сегодня ожидалась почта из Томского духовного правления, а там и могло быть письмо с ответом на запрос Анемподиста Антоновича о выделении ему колодников и беглых крестьян для работ на постройке протопоповского дома. «Ежели всё пойдёт как надо, то можно будет и в кассе поучаствовать со всем приличием… — рассуждал протопоп. — Оно же очень даже хорошо было бы, ведь тогда и работы мои строительные пойдут своим чередом, и за богадельню поощрение вполне ожидать можно…»

* * *

Двор Знаменской церкви был чисто прибран. Две старушки копошились на приходских клумбах, а Пимен таскал для них из навозной кучи вёдра удобрений.

— Вы уж, милые мои, не забывайте, что нам ещё для огорода церковного всё устроить надобно, — говорил он старушкам. — Я вот натаскаю туда тоже для земли-то подкормления, а там уже и посадки сделаем.

— Да ты не беспокойся, батюшка, всё с Божией помощью сделаем, — подняла от клумбы голову одна из старушек.

— Дак, а чего мне беспокоиться, разве что о том, чтобы Господь сил нам дал, — проговорил Пимен, вываливая навоз из ведра. — Да нынче надобно хорошо потрудиться, ибо ранняя такая весна и урожай может нестойким сделать-то, уж заботу лучше сразу проявить нам. Да вот ещё и засеять нынче поболе потребуется.

— А разве нам достатка от уже испытанного урожая не хватит, как и в прошлом годе? — спросила та же старушка, которая была более общительной и разговорчивой.

— Нам-то может и хватит, так сердце только моё подсказывает, что запасы наши потребуются для нужды ближних.

— Ты вот сюды давай, подсыпь немного, — показала рукой вторая старушка и первая вернулась к своему занятию.

Я вошёл на церковный двор как раз в тот момент, когда Пимен вернулся с очередными вёдрами навоза. Хотел спросить у старца, долго ли ещё монахи смогут работать на заводе?

— Отец Пимен, здравствуй! Давай помогу что ли? — предложил я сразу, видя, что вёдра довольно тяжелы.

— Здравствуй, Иван Иванович, здравствуй! — обрадовался Пимен. — Так, а чего, помоги, не откажемся, — он показал в ту сторону, откуда принёс вёдра. — Там вот ещё два ведра имеются, рядом с кучей-то, ты возьми тогда, да лопатой накидай в них и сюда вот неси.

Я быстро обогнул здание церкви и увидел навозную кучу возле небольшого сарайчика на церковном огороде. Там же стояли два ведра, которые я наполнил и принёс к клумбам.

— Цветы что ли посадить думаете? — я высыпал содержимое вёдер туда, куда показал отец Пимен.

— Не без этого, — неопределённо ответил он. — Не без этого. Ну вы, милые мои, делайте здесь, а я после вернусь, с человеком вот переговорю и вернусь, — повернулся Пимен к бабулькам.

— Не изволь беспокоиться, батюшка, мы-то уж точно никуды отсюда не денемся, — ответила ему та, которая разговорчивая, а вторая только строго посмотрела на неё продолжая свою работу.

— Пойдём, Иван Иванович, там вот лавочка имеется, на солнышке посидим да дела обсудим, — старец двинулся по церковному двору.

— Это верно, на солнышке нынче хорошо, словно и лето уже близко, тепло вон как, — я пошёл за Пименом.

С одной стороны причтового дома, в котором располагалась и келья Пимена, и правда была приспособлена лавка. Мы подошли и сели на неё.

— Ну, как твои дела, Иван Иванович?

— Дела… — я помолчал. — Дела как-то неожиданно стали… разными.

— Что значит «разными»?

— Ну… их как-то вдруг много стало… Вот, машина паровая, цеха новые, да богадельня ещё, а вчера с купцом Пуртовым встретились и про школу договорились… Потому и разные…

— Только вижу я, что тебе это не в большую радость, верно?

— Да как сказать, — я задумался и продолжил: — Вообще-то это хорошо, что столько у нас дел закрутилось, хотя всё сразу-то делать поднапрячься придётся.

— Так, а разве один ты?

— Это тоже верно, не один, но. Мне как-то здесь подумалось, что может от чего-то своего отказаться надобно, ведь для людей дела поважнее моего личного успеха будут.

— Так ведь твой-то, как ты говоришь, успех, он разве твой только один? Вот и Агафья Михайловна тебе такую помощь оказывает, и Модест Петрович… А монахи-то, их мне надобно в монастырь пока отправить, двоих только вот здесь и останется тебе в помощь, — неожиданно сообщил Пимен.

— А что случилось? — спросил я, удивившись, что Пимен сам заговорил о монахах.

— Так Пасха Христова скоро, готовиться им надобно, а то по немощи-то нашей и позабыть про свой путь монашеский можно, ежели делами-то увлекаться бездумно… — Пимен помолчал, — Только я ведь знаю, что у тебя теперь дело пошло, так что двоих оставшихся тебе в помощь на самое важное, на установку машины твоей остаются они. Ты сам уже видел поди, что есть там двое, которые постарше других будут, и что они в деле твоём немного толк знают. Или не заметил сего?

— Заметил, мне про то сразу подумалось, что они сообразили либо по труду повседневному и наблюдательности природной о деле производственном, либо навык уже имели.

— Ну и не без этого, конечно. У этих двоих навыка и правда немного имелось, раньше на уральских рудниках они трудились, пока по… по оказии вот в монашеской братии не пришлось им подвизаться, — Пимен кашлянул и внимательно посмотрел на меня. — Только ты вот про отказ какой сейчас сказал что ли? А что же ты, от чего отказаться готов-то думал?

— Да не то, чтобы отказаться, — я тоже посмотрел на Пимена. — Ты не подумай, отец Пимен, я дело не брошу! Но думал доделать старую модель и пока с машиной остановиться. Другим заняться. Школой вот, богадельней… По здравому рассуждению ведь так оно, кажется, и выходит правильно. А то ведь возьмусь за много дел разом и распылю силы-то. И нигде результата хорошего не добьюсь. А так, сначала одно дело закончим, потом за другое возьмусь.

— Так у тебя и новая какая мысль имеется, на машину-то сию?

— Да у меня уже чертежи готовы для более удобной машины, но для того трудности некоторые имеются, хотя. Хотя вроде бы все эти трудности я придумал как решить.

Мы помолчали.

— Послушай, Иван Иванович, — Пимен вздохнул. — Как ты думаешь, тебе вот Агафья Михайловна отчего помогает?

— Агафья Михайловна? — я удивился вопросу Пимена и задумался. — Ну, наверное, потому что верит в дело моё… Да она и сама про то так говорила.

— Вот, — поднял палец Пимен. — Верит! А ты что же получается, сию веру её решил обмануть? То что получится-то? Да ничего доброго из того не выйдет. Сейчас ты человек с идеей, а так окажешься чем?

— Ну так идея-то никуда не денется, просто надобно на другое время её оставить и всё! — возразил я Пимену.

— Хочешь, я тебе одну историю расскажу? Она про другое дело, но ты сам рассудишь, как это к тебе относится.

— Расскажи, только история сия какая, из той, что придумывают, или правда случившаяся?

— А какая разница-то?

— Ну, мне всегда казалось, что всякие байки придумывают лишь затем, чтобы себя обмануть, хотя иногда они и звучат красиво…

— Не знаю, не знаю… По мне так любая история хороша, ежели она нам понимание открывает…

— Что ж, будь по-твоему, отец Пимен, соглашусь и в этом с тобой.

— Только эта история и правда произошла с людьми… В монастыре одном она случилась, под Новгородом. Жил там один монашествующий, да порой принимал исповедание во грехах у приходящих к нему по сильной нужде. Монах сей уже лет был не юных, постриг имел давний, но в силах ещё полных… — Пимен на мгновение замолчал, словно вспоминал и переживал ту историю заново. — Так вот однажды пришла к нему на исповедание одна женщина. Нужда у неё какая-то была сильная, но и по всему правилу ничего осудительного в мыслях не имелось. Исповедал он её, да оба довольны исповеданием остались. Женщина та ушла, а через какое-то время вновь к сему монашествующему исповедаться явилась. Дело обычное, духовные чада для окормления так и рождаются ведь… Только чем больше она приходила исповедаться, тем человечнее, по-мирским заботам всё больше, их разговоры случались. Так вот лукавая страсть проникла в сего монашествующего, да стали они на встречах любовным утехам предаваться, в кельи-то… Кончилось так, что сам монашествующий понял, не его путь монашеский, а надобно по-совести в мир возвращаться. Уговорились они, что всё монах оставит и придёт к сей женщине на постоянное житьё, и женитьбу уже надумали. И вот, пришёл день, когда этот монашествующий покаялся во грехах своих и оставил своё монашеское облачение, бороду сбрил, волосы по мирскому обрезал. Расстригли в общем его. А женщина та в это самое время в нетерпении ожидала своего любовника у себя дома. И вот, пришёл он к ней, дверь она ему открывает и как посмотрела, так и охладела сразу же…

— Как же так, ведь… — я совершенно не ожидал такого поворота истории, но слушал с интересом и вниманием.

— Подожди, Иван Иванович, сейчас ты всё и уразумеешь, — спокойно сказал Пимен и продолжил: — Она и сама не ведала, что такое с ней произойти сможет-то. Уж и рыдала она, и каялась, да только не мил больше был ей её любовник, а даже и противен.

— Но отчего же так⁈ — опять не сдержал я недоумения.

— Вот, — Пимен ещё раз поднял палец, показывая, что вот сейчас и будет вся соль истории. — А дело стало так, что как только она увидела своего любовника в обычной одежде, да без бороды и по-мирскому подстриженным, так и противен он ей стал. Ведь потому страсть в ней и разгоралась, что с монашествующим любовничали, а так никакой страсти и не стало. Так-то вот сатана в лукавое искушение вводит-то человеков, — Пимен вздохнул. — Да только не конец это истории, а конец у неё совсем иной…

— Так что же, в монастырь он поди вернулся, верно?

— В монастырь-то он вернулся, да вовсе не так как ты подумать можешь… Пришёл он к монастырю и повесился перед воротами ночью… Вот так-то с пути сбивается человек, ежели от своей идеи твёрдой отказывается по слабостям духовным.

— Что же ты сказать-то хочешь, отец Пимен? Что Агафья Михайловна откажется помогать мне, ежели я идею с новой машиной отложу? Так что ли выходит?

— Эх, Иван Иванович, не в том соль-то историй, чтобы мы их так прямо рассуждали, не в том…

— А в чём же тогда? Уж больно ты на загадки, как мне кажется, горазд.

— Истории для того и рассказывают, дабы нам из них общее понимание выносить, — спокойно, но твёрдо сказал Пимен, — Вот отложишь ты своё главное дело, а на другие силы начнёшь вроде бы по верному рассуждению расходовать, а ведь самая соль-то твоего таланта и пропадёт так, растеряется. А сказано в Писании, что ежели талант свой, выданный тебе по силам твоим, в землю закопаешь, думая после отрыть и воспользоваться, то после только труху откопаешь, а не идею свою. Застоится твоя идея в тебе, а другие дела закрутят и ничего не останется.

— И что же мне, другие дела бросить по-твоему⁈ Нет, я так не могу. Как говорят, взялся за гуж, не говори, что не дюж.

— Да нет же, зачем бросать то, что тебе посылается⁈ — даже с каким-то весельем сказал Пимен, — Ты пойми, Иван Иванович, ежели тебе посылается дело доброе, то и сил, и людей на него Господь тебе даст. Главное, чтобы ты веру в это доброе дело не оставлял и само дело не откладывал по неверию своему. А Агафья Михайловна ли, Модест ли Петрович, они же тебе доверяют по самой главной твоей идее, с остальным же как соратники сопутствуют по этому доверию своему. Не подводи доверия их доброго, да трудностей не бойся без нужды. Вот такой общий урок из истории этой и можно извлечь. Ежели своего оставлять не будешь, да в себе не станешь выгоды пустой выискивать для чинов да званий, то сердца людские всегда будут сопутствовать тебе в деле. Потому не сомневайся, и новую свою машину не оставляй, тогда и с богадельней, и со школой, и со всем, что тебе посылается, сможешь цельное созидание устроять. Тогда и про дела свои перестанешь говорить всякое, как ты мне сказал «разное». Не разное это, а одно твоё большое дело. Вот на том и стой.

Помолчали. Каждый думал о своём.

— Спасибо тебе, отец Пимен, за совет добрый спасибо, — искренне поблагодарил я старца.

— Тебе спасибо, Иван Иванович, что к разумению себя располагаешь, а за остальное я только Господа и благодарю.