Купец Прокофий Ильич Пуртов имел довольно большой рабочий кабинет. На столе, заваленном какими-то то ли письмами, то ли казёнными бумагами, с краю лежал выцветший исписанный лист. Это было старое письмо, написанное торопливым почерком с трудноразбираемыми буквами. Навскидку можно было прочитать лишь некоторые обрывки фраз:

«Управляющему… завода… стало нам известно об открытии изб пивных… дабы надлежащим образом приписными крестьянами исполнялась повинность… сии пивные избы обнаруживать и закрывать немедля…».

Остальные бумаги закрывала географическая карта с отмеченными красным карандашом кружками некоторых поселений, расположенных на пути к границе Российской Империи с Китаем.

Сейчас в кабинете купца Пуртова царил лёгкий переполох. Сам Прокофий Ильич стоял посреди кабинета, уперев руки в бока и раздувая ноздри от возмущения. Он недавно вернулся из Томска, где провернул одно дельце по устранению своего конкурента. Дельце это было на грани государственного преступления, ведь от слов Пуртова могли случиться перебои с поставками продуктов на один из казённых горных заводов. Вот сейчас жена и выговаривала Прокофию Ильичу за его неосмотрительность, а Пуртову этот выговор решительно не нравился:

— Да что ты, дурная баба, заладила-то, «познают, познают…»! Да чёрта этого загребущего давно пора приструнить было, а то смотри-ка, расповадился здесь дела свои разворачивать! — Пуртов вдарил кулаком в свою широкую ладонь. — Так их и надобно, — повторил, словно успокаивая самого себя.

— Ты смотри, эка тебя несёт до третьего венца! — упёрла руки в массивные бока супруга Пуртова.

Прокофий Ильич немного смутился:

— До третьего не до третьего, лишь бы не до седьмого…

— А ежели познают про твоё участие в сем предприятьи? Чего тогда?

— Да как же они прознают-то? Я ж в Томске с оказией, по делам был. А сам ничего не доносил, только так, кое-кому сообщил между делом, вроде бы по пьяной лавочке рассказал.

— Ох, досообщаешь ты, Прокофий Ильич, досообщаешь на свою голову-то. И на мою тоже! Мне ж как потом быть-то? Ты-то вона как, весь такой из себя, а о жене-то ты подумал, о детках наших? А ежели полицмейстер какой возьмёт тебя в оборот и хрясь! — она подсекла перед собой воздух пухлой ладонью. — И не видали Прокофия Ильича Пуртова, как и не было его!

— Да типун тебе на язык, ведьма ты этакая, что ж ты говоришь такое! Вот как дам тебе посреди глаз, чтоб место своё знала, баба дурная! Будешь знать у меня, как язык распускать! — Пуртов погрозил жене кулаком, но было видно, что сделал он это так, больше для порядка.

— Я-то помолчу, да вот другие-то могут и не смолчать вовсе. Так и разнесётся. Эка сказано-то, всё спрятано, а всё одно на виду станет, уж писание-то не человечья глупость сочиняла, жизненно оно уж проверено, и так и сяк проверено-то, такими вот… деятелями-то, что думали потайно останется, а ничё потайно и не спряталось потом, всё вылазит наружу… Бога хоть побойся! А ежели Бога не боишься, так за капиталы свои побеспокоиться необходимо. Не один ты на свете этом, вроде как семейственный человек-то. О нас-то ты подумал?

— Ладно, не бухти, — примирительно пробормотал Прокофий Ильич. — Обо всём я подумал. Всё я тут решил уже. Ничего не станет лишнего. Как надо, так и устроится дело. И по торговле поусмирились вон…

— А тебе-то чего с того? У тебя вроде ж никто ничего не отнял.

— Отнимал не отнимал, а галантерее моей урон прямой может оказаться. Вон оно, пока не отняли, а рядышком собирается ещё одна лавка открываться.

Супруга махнула рукой как на пустые разговоры:

— Навыдумывал, дурак старый…

— У-у-у, дура, молчи, сам разберусь, без тебя, — опять раздражился Пуртов на жену и снова погрозил ей своим массивным кулачищем. — Без бабского совета как-то обойдусь. Ты на старости лет совсем уж страх божий растеряла, давай, вон, делами своими занимайся… Сам разберусь…

— Но, но, разбирайся, смотри не просчитайся своим уж больно разумным разумением… — супруга Прокофия Ильича гордо повернулась и выплыла из комнаты, покачивая массивными бёдрами.

— Баба… дура… — раздражённо пробормотал ей вослед Пуртов.

За окном глухо бухнуло и послышалось улюлюканье и ругань: Эй, тварь косая! Чаго ж ты, скотина поганая, прёшь-то⁈

Прокофий Ильич вышел на балкончик, перегнулся через перильца и крикнул вниз:

— Демьян! Демьян, мать твою за ногу!

Из-под балкона выглянула бородатая физиономия лавочного работника:

— Чаго, Прокофий Ильич?

— Это чего там такое? Что за шум?

— Тако оно почём мне знать? Щас гляну-сь, — Демьян не спеша пошёл к углу, к перекрёстку.

Пуртов подался за балконные перильца ещё сильнее и разглядел торчащий из-за угла кобылий зад. Там, за углом выкрикивался скандал: «Чёрта лысого тебя!.. Куда попёр? Шары залил что ли, с утра уже!.. Да ты рожу свою захлопни, пока по темке тебе не хлопнул!»

Вернулся Демьян.

— Ну, чего там?

— Да чего тамо, — худой работник махнул рукой и сморкнулся перед собой, сплюнул в сторону. — Эта тамо, бочка-сь схлопнула.

— Какая бочка, ты, скотина, нормально сказать что ли не можешь⁈ — Пуртов от досады ударил по перильцам.

— Дак, это, Бокова-то, купца, галантрея-сь новоя которого. Масло ему везли, а тамо другой, с телегой пеньки выскочнул. Вота они и хряснулись.

— И чего?

— Тако известно, бочка грохнулася, обод лопнул. Всё позалило, всё тамо позалило, — работник Демьян широко обвёл руками, показывая масштаб аварии.

— Голова твоя дурья, — махнул рукой сразу успокоившийся Пуртов, — Позалило, позалило… — пробормотал он и скрылся с балкона.

В кабинете Пуртов взял старое письмо и ещё раз внимательно его перечитал. Пожевал губами, аккуратно вложил письмо в ящик рабочего стола и стал собирать остальные бумаги в папку. Через полчаса в дверь кабинета постучали и заглянул работник Демьян:

— Прокофий Ильич, тамо к вам начальник завода барнаульского пожаловал, Иван Иваныч Ползунов.

— Так а чего ты его держишь внизу, пускай поднимается, — Пуртов быстро вышел на лестницу. — Иван Иванович, доброго вам здравия, а я вас уже и заждался, — он широко улыбнулся и пригласил в кабинет поднимавшегося по лестнице Ползунова.

В кабинете ближе к окну стояла широкая лавка, а вдоль стен бессистемно расположились несколько стульев со спинками. В самом дальнем углу стоял большой письменный стол, за которым возвышалась обитая бархатистой тканью толстая спинка кресла. Все стены были увешаны какими-то картинами, картами и китайскими фонарями с цветными стёклами. Два массивных шкафа были набиты книгами и на краях некоторых полок примостились фарфоровые, глиняные и бронзовые статуэтки. На стенах и рабочем столе одинаковые тройные подсвечники бронзового литья, в которых стояли аккуратно подогнанные по толщине отверстий восковые свечи.

Пуртов широким жестом взял два стула и поставил их друг напротив друга. Между стульями он быстро поднёс и установил невысокий деревянный столик с резными ножками.

— Присаживайтесь, Иван Иванович, уж простите за скромность моего кабинета, но сами понимаете, я всё в разъездах да делах, а вот здесь, — он обвёл глазами кабинет. — Здесь поди на старости лет только, ежели Господь даст, уюты разные навести получится.

— Да вроде бы вполне рабочая обстановка, — сказал Ползунов, присаживаясь на предложенный стул. — Вычурно, конечно, немного, но на то вы и в разъездах, что видно привозите по случаю сувениры разные, — он показал глазами на полки со статуэтками.

— Что верно, то верно, без сувенира края другие не понять и не прочувствовать, — кивнул Пуртов. — Через сии сувениры можно хорошо местности осмыслять, а это для доброй торговли самое первое дело, осмыслять-то.

Прокофий Ильич подошёл, открыл створку шкафа и достал тонкую статуэтку из слоновой кости. Это была фигурка женщины, держащей в руках что-то вроде дудочки. Он бережно повертел фигурку в руках:

— Вот, например, эта статуэточка из одной моей дальней поездки, — он подошёл, сел на второй стул и поставил статуэтку на столик перед Ползуновым. — Что думаете, хороша работа?

— Хм… — Иван Иванович взял статуэтку и внимательно рассмотрел, — Да, работа тонкая, с умом сделано, — он повертел фигурку. — Видно, что делал мастер.

— Отчего же так вам подумалось? — с интересом спросил Пуртов.

— Так лишнего ничего нет, только вот самое необходимое, но такое необходимое без которого работа никак обойтись не смогла бы, — Ползунов поставил статуэтку обратно на столик.

— Вот и я так думаю, — Пуртов взял фигурку и отнёс её на своё место в шкафу, потом вновь сел напротив Ползунова. — А ведь так и понятно, что в сей дальней местности есть мастерство, а ежели есть такое вот мастерство, — он показал рукой в сторону убранной в шкаф статуэтки. — Значит и торговля должна быть делом старым и хитрым.

— Интересное наблюдение. Если честно, то как-то не приходилось думать, что вот через такие примеры о торговых делах рассуждать можно.

— Уж ещё как можно! Да может только так лучше всего и можно, — Прокофий Ильич замолчал, потом словно вспомнив о важном деле воскликнул: — А ведь мне же надобно вам признаться в ещё одном моём наблюдении!

— Да что вы говорите… И что же это за наблюдение? — Иван Иванович понимал, что Пуртов просто тянет время, прежде чем перейти к основному своему интересу, но решил дать ему возможность проиграть весь этот спектакль до необходимой кульминационной точки.

— Так оно может и не такое уж далёкое, да по мне так и не меньше по разумению-то…

— Ну так мне пока сие неизвестно, а потому ничего сказать не могу… — неопределённо ответил Ползунов.

— Так вроде бы дело обычное, — начал издалека Прокофий Ильич. — Мне же, сами знаете, приходится с разным народом дела иметь, всё же торговое дело, оно такое… широкое дело-то…

— Думаю, что так и следует ожидать, иначе ведь и никакой торговли, ежели дела широко не понимать-то.

— Вот, верно подметили! — подхватил Пуртов.

— Так не я это подметил, а из ваших слов такой вывод как-то сам собой выходит, — усмехнулся Ползунов.

— И это верно, — не стал отказываться Прокофий Ильич. — Но здесь ведь тоже от человека зависит, верно ведь? Одному хоть кол на голове теши, а ему всё как об стенку сухим горохом отлетает, а вот вы сразу суть дела усмотрели.

— Благодарю за столь лестный отзыв обо мне, но вы же что-то рассказать, кажется, хотели? — подтолкнул Ползунов разговор в нужную сторону.

— Верно, верно… — закивал Пуртов, — Так вот значится так и бывает, что с разным народом приходится дела-то иметь разные, а в этом вот марте месяце-то мне по плотницкой части надобно было одни мелочи порешать, значится, вот с нашими-то мастеровыми о сем дельце и сошлись мы…

— С плотниками по-разному можно сойтись. Одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать, — Ползунов уже стал догадываться, о чём сейчас пойдёт речь, но решил не показывать своего понимания.

— Вот-вот, это вы, уважаемый Иван Иванович, верно опять подметили, да и ловко как высказали-то, «одно дело, ежели столешницу изготовить, а совсем иное на дом брёвна обтесать», — повторил с искренним удовольствием Прокофий Ильич. — Надобно записи за вами производить, дабы такие приметы не пропали-то за слабостью памяти людской.

— Ну, записи на сии слова делать нет нужды, да и разве в том наши резоны состоят, не для записей ведь встречи-то назначаем, верно? — Ползунов опять намекнул на то, чтобы Прокофий Ильич уже переходил к сути дела.

— Верно, здесь ничего возразить невозможно, — прищурился хитро Прокофий Ильич. — А я вижу, что вы, Иван Иванович, человек большого разумения, всё подмечаете так точно, что даже и не пойму отчего торговлей не занимаетесь до сего времени.

— Моё дело, Прокофий Ильич, это вот заводское управление и благоустройство, инженерное разумение и добыча всевозможного металла от руды. Торговля же разумения совсем иного порядка требует, вот как у вас, например. Вот потому вам и приходится сим делом заниматься, что имеете к тому расположение и навык.

— Пожалуй и это верно, — опять согласно кивнул Пуртов, — Что ж, возражать вам, Иван Иванович, как я вижу себе дороже, — он рассмеялся, но глаза смотрели внимательно и с ясным интересом.

— Так у нас с вами вроде бы пока и нет никаких поводов для возражений, ежели только вы дело своё наконец изложите и тогда ясно станет, что оно не по моему интересу и разумению.

— Да что вы, дорогой Иван Иванович, разве могу я вам какое пустое предприятье излагать! Да разве можно помыслить мне отвлекать вас от дел своим приглашением ради пустого разговора! — Прокофий Ильич нарочито всплеснул руками.

— Ну, так можете излагать уже далее, на плотниках вроде бы остановились?

— Да-да, всё верно, — Пуртов понял, что пора уже и правда переходить к делу. — В общем, с плотницкими делами разное говорили, да тут мастеровые мне и предложили по образцу одному трубки подготовить. Мне такие надобны были для своих замыслов, но вот от мастеровых-то я понял, что для вас они такой заказ ладили.

— Верно, было дело, — утвердительно кивнул Ползунов. — А вам какой же в том интерес?

— Так вот о том и разговор-то, что уж больно интересно приспособление сих трубок мне показалось. Вот я и решил, мол, поговорю с Иваном Ивановичем, да может он и на моём хозяйстве подскажет как сию водяную трубу наладить-то?

— Ну вы прямо вот так и думаете наладить? Только здесь надобна работа специальная, расчёт точный, да и затраты соответственные, — не отказывая, но и не соглашаясь проговорил Ползунов. — Только вот я так и не понял, а для чего вам сии заботы вдруг, разве нет у вас и так водного пополнения из колодцев?

— Да это всё имеется в полной мере, — махнул рукой Пуртов, — Только я думал, что ведь и прямо вот в доме такую систему ежели поставить, так мило дело ведь будет. Водоносами натаскали бы за-над печью в бочку, а из этой бочки ко мне прямо и в умывальню водица-то. Тёпленькая уже! Это ж ни у кого такого удобства не имеется, а у меня будет.

— Так, а отчего же сами не устроите? Я так вижу вам и самому вся идея видится вполне ясно?

— Нет, здесь надобно, чтобы по науке всё было изготовлено, а то ведь и крепить это всё, да и по установке бочки расчёт делать, а здесь… Вот как вы сказали, у кого какое дело дано, вот потому мне на ваше инженерное разумение надёжа больше, чем на мужиков-то советы… Мужики-то, они ж вроде сообразительные, а грамоты не разумеют, счёта не знают, как же на них в таком новом деле полагаться можно-то? Никак невозможно! — Прокофий Ильич помахал перед собой руками, как бы отводя от себя такие дурные мысли.

— Так, а отчего бы мужиков этих грамоте не обучить-то, а? — Ползунов подался вперёд. — Ведь и для вашего торгового дела здесь выгода прямая имеется. Могли бы мастеровых нанимать уже по их обученности, да товар делать более грамотный-то. А то ведь и для работы в лавке, так же ведь? В лавке поди тоже счёт да грамота вам одну выгоду бы принесли. Сколько лавок смогли бы открыть, где и отчёт вам верный может работник дать, и по счёту товар принять.

Прокофий Ильич задумался. Было видно, что он не ожидал такого поворота разговора. Потом он встал и подошёл к своему рабочему столу. Открыл ящик и достал то самое старое письмо, что лежало на столе перед приходом Ползунова. Сел с этим письмом обратно на стул и показал на листок взглядом:

— Знаете, Иван Иванович, мой дед когда-то здесь в приписных крестьянах числился, на заводе демидовском с самого начала подвизался трудиться. Тогда здесь ведь только лес да речка были, когда заводских сюда приселять-то начали. Ещё вот две деревеньки малые стояли по разным краям речки, вот этой местной, Барнаулкой которая зовётся нынче. Вот дед мой здесь и подвизался. Дело он знал крепко, да и от утруждений не бегал никогда, а потому стал здесь мастеровым при заводе, а после и поставил его сам Акинфий Демидов над заводскими делами управляться. Не над всеми, конечно, но деду для укрепления хватило. В общем, вольную он смог себе заслужить, да торговым делом занялся. Так наша купеческая жизнь здесь и пошла… — Пуртов замолчал, что-то вспоминая и глядя на листок у себя в руках, потом продолжил: — Вот это вот письмецо от самого Акинфия Демидова тогда пришло на завод, он его главному управляющему как наказ прислал. Само-то письмецо в заводское правление сохранено, а сия бумага была откопирована, дабы деду моему наказ демидовский исполнять в точности, да бумагу при себе необходимую иметь. А наказ был такой, что пивных изб тогда понаоткрывалось здесь уж больно много, а в избах тех заводские мужики всю работу пропивали, а потом и совсем бросали. Да на печах погорело сколько их по пьяной лавочке-то. В общем, наказано было сии пивные избы обнаруживать и закрывать самым строгим счётом… — он опять замолчал, как бы раздумывая над своими дальнейшими словами.

— Что же, дед ваш сии избы смог позакрывать? — внимательно спросил Ползунов.

— Это без всяких сомнений, избы так позакрывали тогда, что в каких и никого не осталось после… — Прокофий Ильич ещё раз посмотрел на листок в своих руках. — А ежели никого в избе не осталось, то ведь надобно сии постройки как-то приспосабливать, верно? Верно, — Пуртов сам ответил на свой вопрос. — Вот дед мой и взялся купить пару таких изб, а на их месте уже отец мой домишки построил новые, для содержания товара, да под лавки новые торговые. А вот сейчас у меня один такой домишка вроде как не очень под дело торговое занят… Может и правда обучать кого можно там, ну как вот в Тобольске я видел училищные дома-то?

— Ну, ежели вы на такое благое дело пойдёте, то, думаю, по поводу вашей домашней водяной системы мы сможем договориться, — твёрдо сказал Ползунов.

— Только вот кто их обучать-то станет? У нас же здесь отродясь никого из учительствующих не было, всё до Тобольска только ближние училищные заведения, да и то больше для духовного ведомства-то, да по службе государевой мелкой.

— Ну вот как раз в этом вопросе у нас есть одно преимущественное достоинство, есть здесь человек, который сможет обучением заниматься, только мне с ним вначале переговорить надобно, — Ползунов подумал вдруг, что их разговор со штабс-лекарем Румом и Агафьей Михайловной по поводу устройства богадельни получает сейчас совершенно неожиданное развитие.

— А давайте, Иван Иванович, была не была, рискну да соглашусь, — решительно ударил рукой по коленке Прокофий Ильич, а потом хитро посмотрел на Ползунова и добавил, — Только по водяной системе ко мне в дом-то, здесь наш уговор должно тоже порешить-то.