Архип подключился к работе со всем энтузиазмом человека, неожиданно исключённого из рабочего процесса, которому посвятил большую часть жизни и сейчас старался наверстать пропущенное. Шлакоблочные кирпичи вновь стали изготавливать, но теперь над этими работами я поставил бригадиром Архипа. Наперво мне понадобилось распределить мастеровых по двум большим бригадам. Одна трудилась под руководством Фёдора, и эта бригада занималась завершением выкладки двух оставшихся плавильных печей в новом цехе. Вторая, под руководством Архипа трудилась по изготовлению шлакоблочных кирпичей и подготовке места под новый жилой барак для мастеровых.
Погода стояла удивительно тёплой и среди мужиков росла уверенность, что это сам Господь благоволит моим начинаниям. Разрушать эти народные убеждения я не стремился, тем более что и сам с интересом замечал: весна действительно выдалась аномально ранней и тёплой. Для строительных работ такая погода была самой подходящей.
Кроме того, что я организовал рабочий процесс двух больших бригад, понадобилось составить график, по которому те из мужиков — приписных крестьян, кто трудился на заводе в качестве отработки положенного казённого оброка смогли вовремя уйти на посевные работы по своим домашним хозяйствам. Тем более, что мужики из приписных крестьян все сплошь да рядом были практически стариками и изводить их чрезмерными нагрузками означало изводить местный народ вообще, что, кроме моральной стороны вопроса, имело последствием и будущую нехватку рабочих рук.
Вообще, вначале мне показалось странным, что от местных деревень, жители которых приписаны к Барнаульскому заводу, приходили по большей части одни возрастные мужики. Когда я спросил у Архипа причину такого возрастного отбора, то он ответил:
— Так откуда же здесь, Иван Иваныч, парни-то молодые будут? Это ежели только из мастеровых да купеческих, ну и само собой, что из священнических и чиновников семейств. А остальные ведь положенную службу отбывают, рекрутским набором.
— Рекрутским набором? — меня такое объяснение нисколько не удовлетворило. — Что это значит, рекрутским набором? Это что же, они армейскую службу до старости что ли проходят?
— Так и есть, посему здесь в приписных по большей части инвалиды от военной службы, да и тех ведь не так много, по большей-то части мужик молодой идёт в рекруты, а там уже и то ли доживёт до дома, то ли нет, это уже как бог даст, — кивнул Архип в сторону проехавшей мимо нас подводы, которой управлял один из приписных крестьян.
— Так сколько же такая обязательная служба военная длится?
— Ну… — Архип задумался, годов два десятка порой, а так… — он ещё подумал, — вот, помнится, при императоре Петре на двадцать пять годков забирали, и там хош не хош, а пойдёшь. А не пойдёшь, так тебя в острог, да на вечные работы. А на службе-то военной рекрутируют не мёдом с кисельными блюдами-то… Вот мужики сюда и поехали по деревням здешним, да и деревни-то здешние, они ж сибирские новые все, этими вот мужиками да казаками служилыми заведены… Только и отсюда в рекруты забирать стали…
— А дети, детей-то кто тогда кормит у приписных?
— Дак мужики, кто вернулись, они ж и детей плодить успевают, — усмехнулся Архип, — А ежели вот в мастеровые отдать получается, то хоть в рекруты идти не надобно, вот кто-то и отдаёт. Только в мастеровых-то оно и хуже рекрутов порой ведь бывает. А ежели простой мужик из приписных крестьян, так тот и бегать от работ податных на свой страх только будет. А ведь бегут же, хоть и знамо дело, что ежели поймали, так шпицрутенов тебе по первости тыщи полторы, а уж за третий побег так и до пяти тыщ дают. Там засечь и насмерть могут. При мне вот больше тыщи ещё никто не выдерживал, мёрли как один. Малых детей только вот на шахты отдают, так тех вроде как за побеги не так сильно бьют…
— Разве детей на шахту по… по-христиански разве это? — я решил использовать понятную для Архипа аргументацию.
— Иван Иваныч, да какой там по христиански-то, — махнул рукой Архип. — Заводчикам, им же главное, чтобы руда медная да золото с серебром шло, а уж сколько там сгибнет народу простого… кто ж считать-то станет, ежели новые народятся… Да только это вот ты такой заботливый про народ-то мужицкий, а на других-то заводах, вот на уральских тех же, так они мрут как мухи, да и мальцы, лет десять, а его уже в шахту, он там и надламывается стразу почти.
— Ладно, понятно… Ты иди давай, до субботы надобно котлован под барак новый подготовить, да на эти работы как раз приписных направь, чтобы я им отработку поставил и на посевную отпустить смог.
— Уж больно ты, Иван Иваныч, заметно о народе печёшься простом, как бы за то тебе гадостей делать не начали… — с опаской проговорил Архип.
— И кто же мне гадостей делать станет по твоему разумению? — я внимательно посмотрел на него.
— Дак хоть протопоп вот местный, ты ж у него народ от стройки дома протопоповского увёл, а это дело-то такое… Или вот те же заводчики из уральских, они ж как прознают, что здесь на заводах такая мужицкая благодать да забота от начальства, так они ж сразу на тебя зуб наточат, да ещё и донесут куда следует, что вот, мол, народ смущаешь, всякие послабления делаешь…
— Тебе бы, Архип, в Правительствующий сенат идти работать с такими рассуждениями, — улыбнулся я, но подумал, что ведь Архип дело говорит, а учитывая всё, что мне стало известно о нравах сего времени, так надобно иметь об этом всём особое внимание и тщательную осторожность.
В конце концов, произвести в обществе научно-техническую революцию легко и просто только ежели ты сидишь на завалинке да рассуждаешь об этом. Только на практике надобно учитывать и то, и сё, и пятое, и десятое. Но самое главное, что надо учитывать так называемый человеческий фактор. Ведь как известно, многие из чиновников, а уж тем паче из всяких заводчиков-промышленников заботятся только, да даже и прежде всего, о собственной выгоде.
С завода я, по уже заведённой традиции, зашёл в горную аптеку к штабс-лекарю Руму. Он сидел в своём аптечном магазинчике над какими-то склянками. Увидев меня, Модест Петрович отставил в сторону колбу, которую держал в руках и откинулся на спинку стула:
— Иван Иванович, доброго дня вам.
— Доброго, Модест Петрович, доброго, — кивнул я на приветствие Рума и подошёл к аптечной стойке. — Модест Петрович, не могли бы вы мне некоторую процедуру разъяснить, которая над приписными да мастеровыми при заводах горных практикуется? — я опёрся о стойку двумя руками и посмотрел вопросительно на штабс-лекаря.
— Что за процедура? — Модест Петрович закинул ногу на ногу и обхватил коленку руками.
— Да это касаемо наказаний за побеги, когда шпицрутенами бьют.
— Что же вас, Иван Иванович, интересует конкретно? Как бьют, я полагаю, вы и без моего разъяснения представляете.
— Как бьют представить не трудно, — я постучал пальцами по стойке. — Меня интересует сама процедура, предварительное так сказать дело, как решение выносится и кто его выносит, чтобы того или другого наказывать?
— Ежели за побеги, то здесь практика известная. Ещё при Петре императоре указ был составлен, по которому нынче и действуют. Ежели первый раз мужик от работ заводских сбежал, то полторы тысячи ударов ему прописывают. Раньше сквозь строй солдатский проводили, а нынче всё проще стали делать, ведь теперь и на мужика приписного, и на крепостного, и на мастерового сие стало применяться, а для них велика забота строй солдатский собирать. Выберут кого из казаков местных, вот тот и дерёт спину мужицкую на чём свет стоит. Посему и казаков-то мужик не жалует, — Модест Петрович встал и начал расставлять склянки по полкам.
— Ежели я правильно понял, то вы сказали, что полторы тысячи ударов даётся за первый побег, верно?
— Верно, верно… — кивнул, не оборачиваясь, Рум.
— Так ежели второй раз убежит мужик от работ обязательных, то тогда что же?
— Вы меня удивляете, Иван Иванович, — Модест Петрович повернулся и на его лице появилась горькая улыбка. — По традиции за второе преступление наказание ещё более тяжкое…
— Так ежели до тысячи ударов никто не дотягивает, умирает, так разве есть смысл больше-то назначать? Вы не находите, что такая система никаким здравым последствием не может быть объяснена?
— Так, а разве меня кто спрашивал, когда такое правило назначал. По петровскому приказу за второй побег положено до трёх тысяч ударов, а за третий так и совсем до пяти тысяч… Так ведь ещё же врачу надобно следовать по строю за рекрутом, ежели рекрута-то наказывают, дабы следил за его жизнеспособностью, вот так вроде и христианское милосердие проявляется в государственных приказах… — с иронией усмехнулся Модест Петрович и опять отвернувшись начал расставлять склянки по аптечным полкам.
— Вы хотите сказать… — я догадался, что Рум имеет собственный опыт участия в подобных процедурах наказания шпицрутенами.
— Да, именно это я и хочу сказать, — через плечо проговорил Рум. — Мне, как штабс-лекарю, неоднократно приходилось сию задачу исполнять, посему даже не спрашивайте, как это выглядит. В одном могу вас совершенно уверить, что выглядит сие довольно впечатляюще… — он помолчал и вдруг продолжил: — Так ведь и среди рекрутского строя могут товарищи наказуемого находиться, да и находятся, как правило, в большом количестве… И ладно, ежели командует сим наказанием офицер добросердечный, а то ведь иной раз ходит и следит, дабы мягко не били, а ежели кого в том уличит, так за мягкость сию самого может к наказанию привлечь… Посему солдатская мера порой мягче случается, порой нет, а вот мера мужицкая всегда одна и та же — казак со шпицрутеном и лекарь за спиной…
— Так лекарь ведь и есть тот, кто… кто остановить по своему наблюдению может наказание, верно я понял?
— Верно, совершенно верно вы подметили, уважаемый Иван Иванович… — вздохнул Модест Петрович. — Хотя и здесь бывают случаи… Разные бывают случаи…
— Да, сие мне теперь ясно совершенно чётко, — я стукнул ладонью по аптечной стойке. — И согласиться с таким наказанием мне никак совесть не позволяет, не бывать сему при моём заводе.
— Не зарекайтесь, Иван Иванович, ведь нынче у нас вон тот же полковник Жаботинский имеется, — с сомнением посмотрел на меня Рум. — Уж поверьте моему опыту, что именно Жаботинский любого мужика до смерти засечёт и даже на миг не усомнится. У меня глаз на таких людей намётан, а здесь даже и глаза намётанного иметь не надобно…
— Так Жаботинский у нас на заводе только над материалами может над казёнными что-то произвести, а по работникам его власти не имеется, — спокойно возразил я на слова Рума.
— Ну, это пока он осматривается, а кто знает, что у него на уме далее будет… — Модест Петрович обратно сел на свой стул за аптечной стойкой. — Да и наказание за побеги ли, или за воровство да пьянство, это ж ведение суда военного, то есть как раз того, по которому и горное ведомство сейчас проходит.
— Над горным ведомством начальствует Бэр, а полковник у него в прямом подчинении находится, — опять возразил я Руму.
— Тоже верно, да только вот за мужиками-то ведь тоже не уследить. От пьянства да избы пивной кто его отвадит? Это сейчас у них дело имеется, да забота ваша им в диковинку, а как только распробуют, так уж и неизвестно чего выкинуть могут…
— Что-то вы, Модест Петрович, совсем в мужика нашего не верите… — я с улыбкой посмотрел на штабс-лекаря. — А вот я иначе считаю, — добавил твёрдо.
— Вы не подумайте ничего дурного, Иван Иванович, — с извинительной улыбкой ответил Рум. — Здесь же я на вашей стороне во всех гуманистических начинаниях. Только иногда имеется такой момент, что всего не усмотришь, а порой и обстоятельства так круто изменяются, что и теряется человек от полного так сказать недоумения и неожиданности.
— Что вы имеете в виду?
— Ну, вот, например, начали вы стройку барака для мастеровых, и вроде дело пошло, верно? А вот приедет какой купец да избу пивную откроет с пивом да спиртом за полкопейки за полведра, тогда и держись только. Мужик-то, он же как устроен? Ежели у него время немного свободного здесь на отработке появилось, так он же до хозяйства своего до деревни пойти не сможет, так? Так. А грамоте он не обучен, привычки к наукам и всяческому любопытствующему времяпровождению не имеет. Так куда он пойдёт? Конечно, в пивную избу! А изба такая может только мужику и известна, вот он там и налакается пива, да песни свои мужицкие орать начинает. А ежели они с товарищами в избе пивной подвизались, так и до мордобоя недалеко становится. Да ладно, ежели морду друг другу наколотят, это ж полбеды, а то ведь так отмутузят, что наутро и не встать, а кого и зашибут порой насмерть-то…
— Здесь вы правы, Модест Петрович, в сем вопросе никакого спору быть не может, — неожиданно для Рума согласился я с его словами. — Да только есть одно у меня возражение на ваши слова. Ведь так получается, что вы мужику этому совершенно ничего не оставляете, так он всегда и будет пивную избу изыскивать-то.
— Будет, совершенно без всякого на то сомнения будет! — уверенно кивнул Модест Петрович.
— Только ведь у любого человека имеется и другая причина в избу-то не ходить, кроме вот шпицрутенами-то наказания.
— И какая же такая причина может быть?
— Да хотя бы вот хозяйство своё домашнее, где и дети имеются, которых пристроить надобно, — я кивнул в сторону окна, за которым дымились заводские трубы плавильных печей. — Они же здесь на отработке по принуждению сейчас, по страху от вот этих самых шпицрутенов находятся, или от другого чего?
— Хм… — Модест Петрович задумался. — Сейчас уже так я сказать бы не мог, ведь это ранее было, а при вас, дорогой Иван Иванович, ситуация как-то другой стала. Ежели я бы сам с вами на запуске машины вот той же паровой не был, то может и ответил бы, что, мол, да, от страха да от принуждения сим страхом, но нынче… Нет, сейчас они там, пожалуй, не от страха одного уже трудятся…
— А отчего же тогда? Как вот вы сам думаете, Модест Петрович, отчего они там сейчас трудятся над цехом вот этим новым, да над строительством барака нового жилого?
— Полагаю, что сейчас они отчасти из уважения к лично вам трудятся, посему как наблюдают… — Рум помолчал, подбирая подходящие слова. — Заботу что ли какую-то наблюдают, пожалуй, а посему и верят вам, Иван Иванович. Вот так я отвечу на ваш вопрос.
— А иного ответа здесь и не могло быть, — спокойно и уверенно сказал я. — Любой иной ответ показал бы в человеке отсутствие наблюдательного понимания, а уж в вас мне такого подозревать не приходится, — я одобрительно кивнул штабс-лекарю. — Я вам больше скажу, уважаемый Модест Петрович, что вот на таком уважении и вере в попечение намного больше и надёжнее построить можно, чем на страхе-то одном… А что же касаемо вот этих наказаний шпицрутенами… Не по-человечески такое наказание, и это понятно любому из нас, только понятно, что и отменить его мы сейчас никак не сможем… Выход имеется пока только один…
— Выход⁈ — удивлённо посмотрел на меня Модест Петрович. — Да какой же здесь выход может иметься-то?
— Сделать так, чтобы, как говорится, и волки были сыты и овцы целы… — я опять хлопнул ладонью по аптечной стойке. — Мы жилой барак продолжим строить, но и новый плавильный цех с машиной паровой запустим как можно скорее. Ежели по выплавке никаких затруднений не возникнет, то и казённое ведомство препятствий для нашей работы чинить не станет. Фёдор Ларионович имеет прямое расположение и понимание сего дела. Уж ежели мужикам сейчас дело имеется, так пускай оно и далее так будет. А ежели свободное время, так по графику я их теперь распределяю, чтобы это время было подходящим не для избы пивной, а до деревни своей добраться и по хозяйству работы осуществить… Да и касаемо полковника Жаботинского тоже не следует многого на него возлагать, уж натура его нам понятна, а всё же поперёк начальника Колывано-Воскресенкого горного производства да ещё и генерал-майора он пойти не решится, ежели конечно в своём уме пребывает наш полковник.
— Ну… ум-то у каждого ой как лукаво устроен может оказаться, так что я бы не спешил с окончательными рассуждениями про Жаботинского-то.
— Так мы и не будем спешить, но своего не оставим, уж больно дорого нам наши успехи обходятся, чтобы их так задёшево отдавать, хоть полковнику, хоть кому другому…