Полковник Пётр Никифорович Жаботинский был не очень доволен поданным ему ведомостям о добыче руд на Змеевском руднике за прошлый год и зиму нынешнего года. Чиновники горной конторы составили ведомости со всей тщательной осторожностью, которая практически не оставляла пространства для толковательных манёвров. А именно на толковании цифр из ведомостей Жаботинский и думал построить весь свой рапорт о поездке на рудник. Прежде всего он планировал во что бы то ни стало обнаружить недостачи, за которые должен был нести самую прямую ответственность начальник Барнаульского горного завода Иван Иванович Ползунов. Почему? Да потому, что количество доставленной на завод руды было, по задумке Жаботинского, больше, чем выплавленных меди и серебра. По крайней мере, именно в этом полковник думал убедить генерал-майора Бэра.
За последние два месяца Пётр Никифорович стал испытывать невыносимое раздражение всегда, когда речь заходила о Ползунове. А тем более сейчас, когда он ожидал ответа из столицы, куда отправил обнаруженные чертежи паровой машины. Скомпрометировать Ползунова было необходимо хотя бы для того, чтобы он больше не мог никак участвовать в делах завода и тем паче не мог дальше работать над паровой машиной. Да и на серебро от заводской выплавки у Петра Никифоровича были определённые, свои планы, но об этом генерал-майор Бэр ни в коем случае не должен был даже догадаться.
Жаботинский в очередной раз стал внимательно перечитывать рапорты горной конторы змеевского рудника:
«… Руды добыто и отправлено десять подвод… да ещё три подводы… за всё сие время отправлено ещё двенадцать подвод…».
Он взял другой рапорт:
«… В сей руде из жилы, что на Воскресенской горе обнаружена меди достало с избытком… за неимением пробирной избы при горной конторе змеевского рудника сию руду на составление проб отправить решено в Барнаульского завода пробирную службу… маркшейдерская служба о сем имеет верное уведомление и по сему отношению о рудных запасах и их доставке извещена в точный и подходящий срок…».
Пока никаких точных данных для своего плана ему обнаружить не удалось. Жаботинский раздражённо убрал бумаги в папку и крикнул в сторону дверей своей комнаты:
— Эй, кто там есть⁈
В комнату заглянула толстая баба, которая подвизалась убирать конторские помещения:
— Чаго вам надобно, ваше благородье?
— Возницу моего позови, да живо! — с брезгливой гримасой приказал бабе Жаботинский.
— Сещас… — баба неторопливо развернулась и ушла неспешными шагами по длинному конторскому коридору.
— Чернота неотёсанная, совсем никакого страху не имеют… — пробормотал Пётр Никифорович себе под нос и стал собирать в папку оставшиеся на столе документы.
Через минут двадцать в комнату постучался возница:
— Ваше благородье, изволили звать?
— Изволил. Ты где, подлец, шлялся⁈ Глотку поди драл с такими же бездельниками⁈ Давай, готовь коляску, да поживее! — приказал Жаботинский.
— Куда едем, ваше благородье, в контору? — решил уточнить возница.
— А тебе какое дело, дурак неотёсанный, коляску готовь и нечего здесь вопросы задавать! — резко выкрикнул Жаботинский и возница скрылся за дверью…
Всю дорогу до посёлка Барнаульского завода Пётр Никифорович думал о своих планах и никак не находил более-менее приемлемого и безопасного для себя варианта. От этого его настроение совершенно расстроилось, и Жаботинский срывал свои злость и раздражение на вознице, ругая того на чём свет стоит при каждой яме или кочке, в которую попадало колесо дорожной коляски. А дорога была совершенно разбита подводами, на которых доставляли руду от Змеевского рудника и телегами приписных крестьян, что весь год ездили на отработки кто на рудник, кто на Барнаульский завод. По причине такой разбитости дороги и постоянном попадании колёс в ямы и подскакивании на кочках ругал Жаботинский возницу почти без остановки, да так, что к позднему вечеру даже охрип.
Выехали от горной конторы Змеевского рудника ранним утром и ехали до поздней ночи. Уже на подъезде к посёлку Барнаульского завода в редких подлесках послышался волчий вой.
— Давай, мерзавец, вези скорее! — прокричал вознице Пётр Никифорович. — Спишь ты что ли, дурак⁈
— Так рядом уже, ваше благородье, до рассвета точно прибудем! — крикнул через плечо возница.
— А скорее-то не можешь что ли⁈
— Так коней-то, ваше благородье, загоним ежели, так и вообще в полях на постой надобно станет остановиться… — рассудительно возразил возница.
Полковник Жаботинский раздражённо махнул рукой и ничего больше не говорил до самого приезда в Барнаульский посёлок…
Модест Петрович Рум возбуждённо говорил, расхаживая по кабинету и размахивая руками:
— Иван Иванович, так выходит, что машина сия паровая может быть уменьшена, так я вас понимаю⁈
— Совершенно верно, причём уменьшена она может быть очень значительно, — Ползунов спокойно сидел в кресле и с улыбкой смотрел на возбуждённо прохаживавшегося по кабинету штабс-лекаря.
— То есть, ежели я верно вас понимаю, такая машина, в уменьшенной копии её так сказать, может осуществлять двигательное усилие на любое колесо, правильно я вас понимаю? — опять уточнил Рум.
— Верно, совершенно верно, Модест Петрович, — спокойно кивнул Ползунов. Уж он-то знал, как много есть мест, куда можно приспособить паровой двигатель!
— Так вы понимаете, дорогой Иван Иванович, что ежели это и правда так можно с машиной сей сделать, то ведь из сего происходят совершенно замечательные следствия⁈ — Рум остановился посреди кабинета и развёл в стороны руками, как бы показывая глобальность вывода и одновременно охватывая своим выводом всё вокруг.
— Да, вполне понимаю, дорогой Модест Петрович, — Иван Иванович Ползунов опять спокойно улыбнулся. — Только пока ведь нет причин для возбуждения, ведь надобно ещё модель испытательную подготовить. Видите ли, уважаемый Модест Петрович, есть некоторые… технические моменты, которые требуют тщательного расследования, — Ползунов закинул ногу на ногу и откинулся на спинку кресла. Рассказывая, он слегка постукивал ладонью по подлокотнику словно отмерял пункты предстоящего плана: — В первую голову следует подходящий металл подобрать, так как медный котёл здесь очень уж слаб по своим характеристикам. Здесь сталь бы хорошо, да вот где же её в наших-то плавильнях взять… Посему можно попробовать чугун, хотя конечно всё-таки сталь была бы лучше. Второе дело, это надобно разработать весь механизм для передачи движения от машины на колесо, а посему здесь надобно сразу решить для какого типа движения требуется аппарат. По мне, так наперво по воде плаванье устроить, тогда и механизм надобно для двигательного колеса у такой лодки делать с учётом балансирования и других особенностей. Раз эта лодка на паровом двигателе ходить станет, то и надобно именовать её пароходом, дабы в документах не путаться и многословными разъяснениями не утруждаться.
— Так ведь здесь и купеческая прямая выгода имеется! — вставил реплику Модест Петрович.
— Верно, имеется, — согласился Ползунов. — Только и для перевозки руды от рудника до завода это выгоду большую принесёт. Здесь ведь и подводы сразу освободятся, и по времени намного скорее руда приходить станет на плавильню-то…
— Всё же, Иван Иванович, про купеческое сословие следует не забывать, — настойчиво повторил Рум. — Сами посудите, они только зимой по реке на санях товары возят, да и то сколько под лёд уходит. Они же здесь и церковь свою при посёлке-то Барнаульском поставили какую? Одигитрии Богородицы! — Модест Петрович поднял указательный палец, указывая на особую значимость этого факта. — Одигитрии! То есть — путеводительницы, путь указующей и оберегающей значит. Ибо путь-то торговый, особенно зимний, да по реке, да на санях, он же больно труден да опасен. А представьте, ежели они летом, да на такой вот механической ладье-то!
— На пароходе… — уточнил Иван Иванович.
— Вот-вот, на… пароходе… — Модест Петрович словно попробовал это новое слово на вкус, пожевал губами. — А ведь и верно, па-ро-ход… — он покрутил пальцами. — А ведь и верно, точнее и не скажешь! Так вот представьте этот самый пароход да с товарами загруженный! Здесь же только сиди и за балансированием наблюдай, а так только удовольствие одно получается!
— Думаю, что это тоже возможно, но опять же, Модест Петрович, я вам пока только общую идею рассказал, а идею ещё и реализовать надобно. Вот Агафья Михайловна отправила мои чертежи в столицу, людям надёжным, может быть патент по европейскому образцу нам поможет дело сие ускорить. А пока с нашей заводской паровой машиной дел хватает.
— Иван Иванович, — Рум подсел на кресло рядом. — Так вы что же думаете, пойдёт наше дело с щёточками этими для зубов через Пуртова купца? И с водяной системой вот он вам предложение сделал, думаете тоже дело состоится?
— Думаю, что оба этих дела состоятся, — уверенно ответил Ползунов. — Вот с теми же щётками зубными, вы же их уже вполне успешно начали здесь продвигать, так сказать, людям заинтересованным. Архип вот тоже помощь такую оказал своими-то навыками мастеровыми…
— Это верно, Архип даже ведь и придумал щетину вплетать особым способом, чтобы без клея держалась, — подтвердил Рум.
— Вы, кстати говоря, этот способ в секрете держите, он нам поможет дальше дело развивать, — Иван Иванович сказал это серьёзным голосом, и штабс-лекарь с пониманием кивнул.
В дверь кабинета раздался осторожный стук.
— Что там? — громко проговорил Модест Петрович в сторону двери.
— Модест Петрович… — дверь открылась и на пороге показалась фигура Акулины Филимоновой. — Ой, Иван Иваныч, и вы здесь! — неожиданно обрадовалась она.
— Ну что ж, я тоже рад видеть тебя, Акулина, в добром здравии… — Ползунов кивнул и вопросительно посмотрел на вошедшую.
— Ну так что за забота у тебя ко мне? — спросил Модест Петрович.
— Так оно же того… — Акулина посмотрела на Рума, потом на Ползунова. — Оно же того… — повторила она.
— Ну? — нетерпеливо поторопил Акулину Модест Петрович.
— Так оно же… — опять хотела повторить Акулина, но Модест Петрович прервал её.
— Хватит уже повторять, что случилось-то⁈
— Так… Архип… он на завод собрался выходить, на работы… — наконец сказала она, и словно это открыло заслонку и Акулина запричитала: — Иван Иваныч… Модест Петрович… — она смотрела со смесью тревоги, беспокойства и возмущения. — Я ему говорю ведь, мол, ты чего это удумал-то, а он всё одно твердит, мол, вот уже и ходить может, а всё его мучают здесь, всё, мол, уже давно в дело надобно, а он здесь, мол, прохлаждается, а я ему говорю, мол, тебе же сказано на излечении находиться, а он мне, мол, сказано-сказано, мало чего сказано, а я ему…
— Хватит уже! — остановил Модест Петрович этот поток речи. — Ходит он, верно?
— Так мало ли он ходит-то, а ведь надобно укрепиться ему, покрепче надобно стать-то на ноги, а то ведь вона как придавило-то… да и по порядку вами положенному, Модест Петрович, по порядку же сказано было, что на излечении ещё он находится, на укреплении всех сил… — настойчиво проговорила Акулина.
— Так что же, Архип уже и ходит теперь? — Иван Иванович спросил это не столько у Акулины, сколько у Модеста Петровича.
— Ходит, — подтвердил штабс-лекарь. — Ещё не так бодро, но ходит. Ему хромота только видно останется от сего происшествия.
— Так вот и я о том ему твержу, мол, ты поизлечивайся ещё, чего жилы-то рвать, вона как все годы на заводе утруждался, разве по христианскому милосердию не следует поберечься-то, ведь и может Господь ещё дитя пошлёт, так ежели надорваться так, то и как же по хозяйству своему будет управляться после? — Акулина говорила это с заботой и одновременно с женской практичностью в голосе.
— Ты, Акулина, не нагнетай, — успокоил её Модест Петрович. — Ежели он сам думает, что пора уже к работе возвращаться, так препятствий чинить не следует, это даже и для общего укрепления только польза одна будет. Архипу сейчас надобно движениями телесные силы набирать, а иначе далее только ослабление произойдёт. Я и сам уже думал ему про то сказать, да вот он опередил меня.
— Так он и сюда прийти может сейчас? — спросил Ползунов у Акулины.
— Может? Да он сюда и собирается… Ну не сюда, а на завод. Говорит, мол, сам пойду к Ивану Иванычу, он мне, мол, укажет чего делать, а со здешними заботами он, мол, тосковать уже начал, а от тоски ему, мол, на душе тошно.
— Модест Петрович, вы как врач что скажете, можно Архипу при его сейчас состоянии на работы выходить? — вопросительно посмотрел на штабс-лекаря Иван Иванович.
— На работы можно, да не на все, — Модест Петрович повернулся к Акулине. — Ты, Акулина, иди в лазаретную да скажи Архипу, что пускай сюда приходит, здесь и Иван Иванович, кстати, вот заодно и увидится с ним.
— Заодно и скажет, чего он там за работу попросить хотел, — улыбнулся Ползунов.
Акулина с некоторым сомнением посмотрела на присутствующих, но перечить не стала и ушла в лазаретную за Архипом.
Через несколько минут в кабинет вошёл Архип. Он действительно немного приваливался на одну ногу, но выглядел вполне бодро.
— Иван Иваныч! — обрадовался Архип, увидев Ползунова. — А я вот к вам уже и сам засобирался.
— А что так? Тебе же вроде лечение шло да вот и мастеровое занятие даже имелось, с щётками-то, — Иван Иванович встал и подойдя посмотрел на Архипа, похлопал того по спине. — Ну, а вообще вроде живой да здоровый, вон и нога вроде как ходит, — он ободряюще улыбнулся.
— Иван Иваныч, — взмолился Архип. — Да я ж от тоски уже хиреть начинаю, мне же на завод привычнее, а здесь уже сколько времени впустую! А вчера услышал, что стучит со стороны завода, дак я ж сразу и понял, что машину запустили, дак мне совсем тоскливо стало. Неужто никакого дела мне приспособить невозможно?
Ползунов посмотрел на Модеста Петровича, на маячившую на пороге Акулину и опять на Архипа:
— А что же ты по щёткам-то, разве не дело тебе?
— Так это ведь мелкая работа-то, а мне как-то привычнее заводские дела, — смутился Архип. — Мне бы чего по строительному делу, или вот по плавильному…
— Что ж, есть для тебя такое дело, — успокоил его Ползунов. — Как раз вот по строительной части, — он опять повернулся к Руму. — Модест Петрович, надобно выписывать из лазаретной Архипа, залежался он видно, да и дела ведь не ждут.
— Так выписку организовать дело не хитрое, — усмехнулся штабс-лекарь. — Всё, Архип, сегодня к делам можешь возвращаться, только ежели желаешь ходить до старости лет, то на ногу нагружать надобно с осторожностью, только после Пасхи можешь как и раньше утруждаться… А вот прихрамывать… — Модест Петрович критически посмотрел на Архипа, — Врать не стану, прихрамывать теперь всю жизнь будешь, так уж в ноге у тебя срослось, что иначе не получится.
— Спасибо, Иван Иваныч, — Архип с благодарностью и радостью смотрел на Ползунова. — И вам, Модест Петрович, благодарствую за заботу оказанную мне…
— Да ты бы лучше того, кто заботу о тебе осуществлял поблагодарил-то, — резонно возразил Архипу штабс-лекарь и выразительно посмотрел в сторону двери, где стояла Акулина.
— Ну… — Архип замялся. — Это мы после обговорим… — и опять смутившись через плечо быстро посмотрел в сторону Акулины. — Это Акулина-то того…
— Что же того-то! — неожиданно громко и даже с каким-то задором вдруг сказала Акулина. — Ты ж вчера мне вона как складно говорил, а чего при людях-то не скажешь?
Ползунов и Рум дружно расхохотались, а Архип строго повернулся к Акулине:
— Ну ты чего это вдруг взъелась-то, я ж тут по делу с Иван Иванычем вот говорю… — но было видно, что Архипу приятна такая забота Акулины, а её слова он понимает правильно.
— Ладно, после опять говорливым будет, это он так от чувственности ко мне смущается, — сказала Акулина и сама немного засмущалась.
— Ну так что же, Архип, есть к тебе работа-то, да только не по машине, а по устройству нового барака для мастеровых, — Иван Иванович хлопнул Архипа по плечу. — Вот с завтрашнего дня на завод и выходи.