Затейные прошения в казённые конторы были делом обычным, а составляли их, как правило, для сведения личных счётов. В таких прошениях всегда стремились затеять какое-либо разбирательство, в котором жалобщик или доносчик старался обвинить своего оппонента. Именно о таком затейном прошении и подумывал Пётр Никифорович Жаботинский, когда въехал глубокой ночью на территорию Барнаульского заводского посёлка. Конечно, самому писать сие донесение ему было не с руки, посему требовалось найти такого доносчика, который сделает это за Жаботинского, но при этом сам полковник будет вроде как в стороне. Разумеется, что затейное прошение следовало направить в Кабинет Её Величества и изложить жалобу на Ползунова, который хотя поводов и не давал, но на то и хитрость измышления дана человеку, чтобы и без повода повод надумать.
Уже войдя в свою барнаульскую служебную квартиру и громко хлопая дверьми, полковник Жаботинский был в удовлетворённом расположении духа, так как теперь у него имелся вполне конкретный план действий.
— Эй, ну-ка живо сюда пойди кто тут есть! — крикнул Жаботинский в сторону комнат прислуги.
Там, в глубине комнат кто-то зашуршал и даже уронил что-то на пол, а после в коридор высунулся заспанный мальчишка:
— Ваше благородье… — мальчишка смотрел с полусонным непониманием и это раздражило полковника.
— Ты чего, подлец, пялишься на меня, а⁈ — он погрозил мальчишке плёткой, — Ну-ка, зови давай кого из прислуги, пускай мне ужин приготовят, — малец испуганно попятился обратно в полутёмный коридорчик, — Да не надобно там огородов городить, пускай мяса холодного, да настойки подадут и достаточно, — крикнул ему вслед Пётр Никифорович.
Толстая баба принесла полковнику деревянное блюдо с холодным куском бараньего бока и миску квашеной капусты с брусникой. Она подошла к буфету и достала из него графин с настойкой. Поставила графин на стол и пробурчала хмуро:
— Вот же, ваше благородье, графинчик-то в буфете у вас имеется, — в голосе её были слышны нотки недовольного недоумения.
— Ты того… — полковник с осторожностью посмотрел на бабу, — Иди уже, сам себе налью… — он не решился грозить этой бабе, уж больно здорова и сонна она была, чего бы ещё не выкинула с дуру-то.
Отрезая и прожёвывая кусочки баранины Пётр Никифорович размышлял. Он вспомнил одного из заводских мастеровых, который при посещении полковником заводской территории суетился услужливо рядом с ним и норовил всё подсказать да подсобить. По всему виду было ясно, что этот мастеровой здесь имеет свои угодливые наклонности и мог вполне сгодиться для плана Жаботинского. Пётр Никифорович решил, что завтра разыщет этого мужичка и проведёт с ним предварительную беседу, прощупает мужичка за нутро, так сказать, и посмотрит, не ошибся ли Пётр Никифорович в своих наблюдениях.
Утром первым делом Жаботинский отправился на заводскую территорию с намерением разыскать того самого угодливого мужичка-мастерового. Проходя мимо нового цеха Пётр Никифорович обратил внимание, что паровая машина была уже установлена и даже по всем признакам испытана. Это ещё больше раздражило полковника и он быстрым шагом направился к старым цехам, где суетились рабочие и судя по всему готовились какие-то строительные работы. Шлакоблочные кирпичи, ряд которых Жаботинский видел в прошлый свой приход сюда, прибавили в количестве и полковник с гневным недоумением закричал на работающих мужиков:
— Это что здесь такое происходит⁈ Кто позволил кирпичи выделывать⁈
От работников отделился один, который видно был здесь за главного, и подойдя к Жаботинскому, слегка поклонившись ответил:
— Так Иван Иваныч велел работы продолжать, ваше благородье…
— Я в прошлый раз приказал все работы прекратить немедля! — оборвал его Пётр Никифорович, — С какой это стати мои приказы не исполняются в точности⁈
— Так оно ж не ведомо нам… — растерянно проговорил мужик, — Мы люди подневольные, нам сказано, мы делаем…
— Прекратить немедля! — резко выкрикнул Пётр Никифорович.
Рабочие в недоумении остановились и смотрели на полковника. Тут они стали поглядывать ему за спину и Жаботинский обернувшись увидел приближающегося мужика. Подойдя тот тоже слегка поклонился и заговорил:
— Ваше благородье, вы с инспекцией или каким приказом от генерал-майора? — это был Фёдор.
— Кто позволил кирпич из шлака казённого выделывать⁈ Я в прошлый раз приказал прекратить сие производство! — полковника возмутило такое свободное обращение к нему мужика, но грозить он не решился, так как вокруг уже собрались другие рабочие и угрюмо смотрели на полковника.
— Так Иван Иваныч приказал работы продолжить, — пояснил Фёдор, — Сам начальник Колывано-Воскресенских производств наших был здесь, генерал-майор самолично, с инспекцией, он и повелел кирпич из шлака выделывать, да ещё и дополнительно, дабы на строительство посёлка заводского часть уходила.
— Генерал-майор? — осекся Жаботинский, но вдруг увидел за спинами рабочих того самого угодливого мужичка, — Ладно, делайте… Вон ты, — он плёткой указал на интересующего его мужичка, — Иди-ка сюда…
Мужичок с испугом протиснулся сквозь рабочих и вопросительно уставился на Петра Никифоровича.
— Пойдём-ка со мной, приказание имеется для исполнения, а ты, как я вижу, для сего подойдёшь, раз с другими не работаешь!
— Так я ж, ваше благородье… — забормотал ещё более испугавшись мужичишка, — Я ж того… на шлаке приказание исполняю…
— Ничего, подмените его пока, всё равно ты вон какой мелкий да тощий, проку от твоего исполнения приказания сего явно немного, — оборвал недоуменное бормотание мужичка Жаботинский и то поплёлся за полковником с недоуменно-испуганным видом идущего на проку за неизвестное преступление.
На выходе с заводской территории Пётр Никифорович остановился и резко обернулся к мужичку:
— Ты, как мне помнится, в прошлый мой приход довольно сообразительно угождал моей инспекции?
— Ваше благородье… моё ж дело мелкое, угодить вашему достоинству мне по положению своему ничтожному положено… — мужичок немного расслабился, понимая, что внимание полковника вызвано не гневом, а какой-то иной причиной.
— Это ты верно говоришь, — одобрительно сказал Пётр Никифорович, — А что же ты скажешь о службе своей при сем заводе? Есть ли жалобы какие на начальствующих из подлого сословия которые?
— Так оно ж разве… так вот сразу-то и не скажешь… — осторожно проговорил мужичок.
— Так, а ты не сразу, а поразмысли хорошенько, — настойчиво надавил на мужичка полковник, — Ты сам-то откуда будешь, местный или приезжий по росписям казённым?
— Так оно ж…
— Ну-ну, давай, говори, не бойся, я же ведь сразу подметил, что жизнью тебя видно потрепало, да по-христианскому моему милосердному расположению ещё в прошлый раз подумал расспрос учинить. Вот, сейчас и время подходящее подошло, да смотри только, моё расположение-то не долго длится, ежели умолчать думаешь да неправду мне изложишь ежели… Так откуда ты родом, да как сюда попал?
— Так оно ж… ваше благородье… — мужичок немного опасливо глянул в сторону заводской территории.
— Сказал же, не бойся, говори как есть! — начал раздражаться Жаботинский.
— Да дело-то моё простое… — решился наконец мужичок, — Еще в тыша семсот сорок седьмом годе, по усмотрению управителя, определен я ко окончанию второй ревизии во Пскове, где начал претерпевать на чужой стороне от пятнадцатилетнего своего возраста всякие нужды и оскорбления…
— И что ж, как ты претерпевал-то, голодом или нуждой какой другой? — подбодрил Пётр Никифорович рассказ мужичка.
— Так всячески сие приходилось-то… Притом же по скудости своей носил одежду нужную, совсем бедную да убогую… Кафтан там какой сермяжный и камзольчик суконный, да бахилки тонкие мягкие из кожи худой… Хоть иногда и сапоги приходились, да ведь всё убогие и хлипкие… А между же тем сносил одни крестьянские суконки, портянками сими суконными в лапти обуваясь…
— Так, а что ж, разве тебе по работным делам одёжу не выдавали, управляющие-то твои?
— Так звери ведь почти так одеваются в шкуру свою естественную, как мне довелось одёжу-то носить! — жалобно посмотрел на Жаботинского мужичок.
— А какому делу-то ты обучен? Или только вот шлаковые залежи разгребать умеешь? — спросил как бы с вниманием Пётр Никифорович.
— Как же, ведь Бог вдохнул мне охоту разных художеств, коими занимался и тем убегал праздности и прочих худых дел. Обучался я рисованию, желая живописного мастерства, у двоюродного по матери дяди своего Василья Арловского, бывшего при Иоакиманском девичьем монастыре дьячком, и приучась, написал на холсте две картины. Коронование написал Пресвятой Богородицы и Иосифа обручника, держащего на руках Превечного младенца Господа Иисуса Христа, кои свидетельствуют и ныне, поставленные в доме того управителя моего в горнице большой… Да ещё вот петь по нотам, ходя в архиерейскую певческую палату, этого мастерства тоже обучился тогда ж… А ещё и столярного и резного мастерства у бывших резчиков при церкви святых бессребреников Козмы и Дамиана что тоже на Запсковье-то имеется и ныне…
— Да ты, как я посмотрю, мастерствам различным обучен! — удивился Пётр Никифорович, — Поди ещё и грамоту знаешь?
— А как же! — даже с некоторой гордостью воскликнул мужичок, — И грамоте, и счёту обучен, это ж мне по чтению при певческой-то моей палате надобно следовало знать-то!
— Что ж ты на заводских работах-то здесь, как так оказался в сибирских землях-то? — полковник Жаботинский уже с неподдельным любопытством смотрел на мужичишку.
— Так оно ж… — смутился мужичок, — Оно ж… по навету, ваше благородье, только ж по навету подлому и оказался…
— Вот как? И почём навет сей состоялся? Неужто убивцем тебя обозначили?
— Да что вы, ваше благородье! — замахал руками мужичок, — Да грех-то такой разве мне возможен! Там иной коленкор состоялся… — он опять замялся, словно ему было неловко говорить о причинах своей ссылки в сибирские заводы.
— Ну? — нахмурился Пётр Никифорович, — Так и что ж за такое преступление?
— Навет, ваше благородье, навет, Христом Богом вам говорю, что навет это был! — молитвенно сложил перед собой ладони мужичок, — За рисунки скабрезные сослали, — выпалил он на одном дыхании, словно наконец набрался воли и высказал нечто неприятное.
— За рисунки? — вскинул брови Пётр Никифорович, — Это что же за рисунки такие, что аж в сибирскую работу тебя отправили?
— Так Псалтыря обнаружено было при церкве-то, ну, где певческое послушание исполнял я, а там… — мужичок опять замялся.
— Ты что ж это, подлец, кота при мне тянуть за хвост вздумал, а? — не выдержал Жаботинский и потянулся к поясу, на котором была подвешена плётка.
— Никак нет, ваше благородье, упаси меня Господь от такой грубости-то к вашему высокому достоинству! — опять испугался мужичок.
— Ну так, а что ж ты всё околотками ходишь⁈ Как есть, так и говори, чтобы прямо и ясно! Понял⁈
— Понял, ваше благородье, истинно говорю понял! — вжал мужичок голову в плечи.
— Ну?
— Так там на полях-то у Псалтыри-то той, там различные рисунки обнаружили, да так лихо исполнены они были. А из умельцев-то при церкви только я вот и оказался. На меня сей грех и навесили… Да не разобрались ведь толком-то! А мне ж оно зачем сие надобно-то было бы, сие разрисовывать-то? Там же прямо и сказать неприлично что изображено-то было…
— Ты опять в сторону меня ведёшь⁈ Что там изображено было?
— Так… оно же говорю, даже и неприлично сказать сие…
— Ничего-ничего, мне можешь рассказывать без страху, мы же может дело твоё сейчас разбираем, — веско проговорил полковник Жаботинский, — Может оно и сменить возможно окажется твоё наказание-то, уж у меня власти на сие достаточно пристало…
— Так оно же… — помялся мужичок и с видом решившегося ничего не таить человека проговорил как на одном дыхании, — Осёл там был, в одеждах священнических да литургию совершающий, а ещё и лис старый, в папских облачениях, да поучающий с амвона паству, а паства та всё одни куры да гуси со двора скотного…
— Так это ж… это ж католического обряда ведь дело-то изображено значит было… — недоумевая проговорил Пётр Никифорович.
— Верно, ваше благородье, истинно так! — воскликнул мужичок и вскинул перед собой руки в вопрошающем к небесам жесте, — Я ж им про то и рассудил, что, мол, какой же я рисовальщик сего смехотворного изображения, ежели даже и изображалось-то там не наше облачение, а иноверческое всё!
— Так и что же, за такое обнаружение тебя сюда и сослали выходит, — оборвал мужичка полковник Жаботинский.
— Истинно так! — кивнул мужичонка.
— Что-то ты темнишь, подлец… — подозрительно посмотрел на него Пётр Никифорович, — Что-то маловато сие для ссылки-то такой дальней…
— Так управляющий, он же и навет на меня составил! — стал убеждать полковника мужичок, — Ему ж все мои успехи только завистливый глаз навостряли, да удумал он, что я, мол, так на его место наметился! Так ещё ж и сынок его, переросток дебелый, он же думал его пристроить на мои места, а пока я-то исправно служил, так и никак не выходило…
— Что ж, это я уже могу принять за дело… — кашлянул Жаботинский и продолжил, — В общем, сие надобно рассмотреть мне более внимательно, посему бумаги твои я в Канцелярии прикажу изыскать.
— Ваше благородье, да разве ж я могу на такую милость надежду питать! — воскликнул мужичишка и закатил глаза под лоб, — За что ж милость-то сия от вас на меня произошла-то? Мне же никогда за сие не отплатить вам, ваше благородье!
— Ты не больно-то рассуждай, — резко остановил поток благодарностей мужичка Жаботинский, — Отплатить сможешь службой верной, дабы казённое дело здесь устроять по верному начальствующему разумению да по правилу положенному, — он взял с пояса плётку и упёр её в грудь мужичка, — Ты вот что… скажи-ка мне на милость, ведь и здесь, как я посмотрю, тебя не больно-то жалуют да оценку твоим навыкам не производят, так ведь?
— Дак оно ж… ежели рассудить, дак оно ж так и есть… — согласился мужичок.
— Ага, значит имеется у тебя претензия к сему обращению с тобой и недостаточному казённому разумению по навыкам твоим, что можно было на пользу дела здешнего пустить, верно? — полковник Жаботинский сделал ударение на последнем слове и мужичишка сразу уловил то что от него требуется.
— Верно, ваше благородье, ещё как верно!
— Вот и славно, а посему поступим так, — Пётр Никифорович мягко стукнул плёткой мужичка по макушке, — Ты пока работные свои дела здесь делай как и исполнял до сего нашего разговору, а своим подлецам соработникам поведаешь, мол, так и так, прицепился, мол, ко мне начальник, да за прошлый свой приход взбучку делал. Скажешь… — Жаботинский покрутил в воздухе плёткой, придумывая причину, — Скажешь, что, мол, в прошлый мой сюда приход, когда я инспекцию делал, то заметил, как ты шлак таскаешь, да решил, что филонишь, мало нагружаешь, вот и выпытывал тебя сейчас за что и как наказан, да хотел дополнительные работы назначить за такое нерадение. Скажешь, что пока я у тебя сейчас отчёта требовал, то ты так ответил, что мне показалось сие грубостию, а посему задержал тебя и думал как наказать. А чтобы совсем всё верно было, то перетаскаешь всю кучу шлаковую сегодня один, да скажешь, что я тебе приказал сие исполнять непременно, понял?
— Как не понять, ваше благородье, всё исполню… А дело моё?.. — вопросительно посомтрел мужичок на Жаботинского, — Неужто и правда рассмотреть его возможно да с иным приговором составить?
— При моей власти всё возможно, — уверил мужичка Пётр Никифорович, — Да только и от тебя служба потребуется, дабы заслужить милость мою да подробное к делу внимание… Ты пока шлаковую кучу перетаскивать сегодня будешь, так порассуждай про себя да составь донесение о нерадении за работниками от начальства заводского, да ежели ещё и вспомнишь, — Жаботинский опять сделал акцент на слове «вспомнишь», — Ежели крепко рассудишь и вспомнишь о каких нерадениях от начальства заводского, да о подозрениях по делу какому, вот хотя бы по тому же, отчего у Ползунова того ж хотя бы имеются средства на свои прожекты посторонние, да на заказ столярам местным трубок древесных, может это и хищения казённого серебра имеются? А может и медные запасы-то по своим прихотям расходуются… Понял теперь службу свою?
— Так опасливо мне как-то, ваше благородье…
— А ежели исполнишь моё приказание, то от меня полный профит получишь и пристрою тебя при месте довольном так, что и заводских уже и до конца дней увидеть тебе не надобно станет… А ежели не исполнишь, так ведь дело твоё и иначе рассмотреть возможно, а то и обнаружить чего поболе картинок-то скабрезных! — Жаботинский внушительно посмотрел на мужичка и постучал плёткой по своему сапогу из крепкой дорогой кожи.
Мужичок сжался и согласно кивнул:
— Всё исполню, ваше благородье, как приказали так всё и исполню…
— Ну вот, то-то… — Жаботинский слегка вдарил мужичка плёткой по спине, — А теперь иди давай, да будь готов мне доклад сочинить как только призову тебя для сего важного государственного дела… Да не вздумай кому о сем поведать, даже на молитве чтоб о сем не смел рассуждать, — он погрозил мужичку плёткой и отпустил того обратно на работы…
Уважаемые читатели, спасибо вам, что вы были с нами. Спасибо за ваши комментарии, сердечки и наградки. Если книга вам понравилась, и вы ещё не нажали сердечко, нажмите. Это помогает продвижению книги.
А наша история продолжается прямо сейчас. Ивана Ивановича Ползунова, Агафью Михайловну Шаховскую и других героев нашей истории ещё ждут испытания. Жаботинский-то своего не упустит, как и протопоп Анемподист Завиденский.
Третий том стартует прямо сейчас по этой ссылке: #518487