— Иван Иванович, да разве это повод для беспокойства⁈ — всплеснул руками штабс-лекарь Рум. — Почту за честь сию заботу осуществлять.

Они с Ползуновым сидели на креслах в рабочем кабинете Модеста Петровича Рума. Иван Иванович рассказывал Руму о сегодняшней инспекции на заводе и разговоре с Бэром.

— Здесь же, Модест Петрович, надобно было по ситуации действовать, а разве возможно кроме вас мне кого-либо на должность надзирания за общественной школой предложить? Нет, совершенно невозможно. Так что прошу вас не судить строго, но пришлось без вашего согласия сие предложение Фёдору Ларионовичу делать.

— И что же Фёдор Ларионович? Как он ваше предложение, оценил ли?

— Думаю, что он его по меньшей мере теперь будет знать, — спокойно ответил Ползунов. — Откровенно говоря, меня удивила не столько фигура полковника Жаботинского, которого Фёдор Ларионович за школой надзирать предполагал поставить, сколько то, что такое надзирание вообще необходимо.

— Ну, здесь надобно всё же понимать резоны Фёдора Ларионовича, — рассудительно проговорил Рум. — Ему же сейчас как снег на голову сваливается что-то от казённых ведомств, вот он и выкручивается из ситуации с наименьшими, так сказать, потерями… — Модест Петрович закинул ногу на ногу и продолжил рассуждать. — Но нам здесь ведь выгода сплошная может оказаться из сего положения дел. Ежели надзирание за общественной школой затеял сам начальник Колывано-Воскресенских казённых горных производств, то значит ему сие крайне необходимо, иначе бы он даже и вниманием сие не почтил.

— Так это же и не удивительно, — Иван Иванович неопределённо поводил кистью руки. — Агафья Михайловна ему племянница, вот он заботу и проявляет.

— Ну… Племянница-то она ему и правда такова, да только ради сего надзирание вспоминать не больно-то и надобно. Он как опекающий для Агафьи Михайловны мог бы просто крепко ей запретить участвовать в школьных начинаниях и дело с концом, — возразил Ползунову Модест Петрович. — Нет, дорогой Иван Иванович, здесь дело совсем иного рода…

— И что же вы думаете по сему поводу? Полагаете, что Бэр выгоду казённую ищет в этом всём?

— Почти никаких моих сомнений в этом нет. Сами посудите, — начал загибать пальцы Модест Петрович. — В поселении, где Фёдору Ларионовичу надобно не только квартироваться, но и начальствовать, теперь все дела относятся к казённому ведомству, это раз. А земли-то сии сибирские глухие и лихие, да так, что всех каторжан сюда гонят, что политических, что бандитских, а за ними надзор требуется несомненный, это вам, Иван Иванович, два. Ежели в таком поселении откроется общественная школа, то значит там будут учительствовать те, кто грамоту знает. А политические ссыльные ведь из общества образованного, вот вам и на учительствование сразу гораздые люди появляются, ведь некоторым политическим некоторое вольное проживание позволяется, хотя и по ссыльным землям. Вот вам и опасное без надзору предприятие, школа-то общественная, это три.

— Уж не такие здесь у нас политические, чтобы опасности большие имелись, — с сомнением проговорил Ползунов. Он-то помнил из школьной истории, что политических ссыльных в Барнауле и окрестностях было не так уж и много, да и появились они попозже.

— Ну уж это смотря как на сие глядеть. Они может и не такие, а вот для генерал-майора Бэра лишние затруднения ни к чему, уж лучше сразу надзирать и дело готово.

— Может и есть такие соображения у Фёдора Ларионовича, да только думаю я, что ежели о какой казённой выгоде говорить, то ежели она и имеется, то совсем по иному поводу… — задумчиво проговорил Иван Иванович.

— Так по какому же тогда? — с интересом спросил Модест Петрович.

— Полагаю, что дело здесь в простом резоне, — Ползунов дотянулся до столика и подвинул к себе чайную чашку. — Ежели общественная школа начнётся, что Фёдор Ларионович рапорт сможет составить в столицу, в Кабинет её величества, — Иван Иванович налил чая из пузатого фарфорового чайника.

— Так и что ему с того рапорта? — ещё не очень понимая основную мысль Ползунова спросил Рум.

— Так здесь же вполне себе дело всем существом своим удобное, — Иван Иванович сделал глоток чая. — Сами посудите, ежели и правда Бэр думает какие резоны как начальник казённого ведомства иметь, так лучше чем общественная школа, которая при нём организована в заводском посёлке, и не придумаешь резона-то… Посёлок ведь на сибирских территориях, что освоены по государственному намерению, производство вот в казённое ведомство переведено… Нет, здесь надобно рассуждать широким рассуждением, а тогда и резоны совсем иные выходят…

— Может вы и правы, Иван Иванович, может и правы… — Модест Петрович помолчал и добавил: — Только по мне уж лучше на всякий случай и про политических ссыльных не забывать, дабы не вышло так, что мы на государственную широту Фёдора Ларионовича понадеялись, а оказалось, что никакой такой широты и не замышлялось, мелочь одна злая и страхи ведомственные…

— Кстати, по поводу злой мелочности, — вспомнил что-то Иван Иванович. — Вы как полагаете, Модест Петрович, отчего полковник Жаботинский так раздражился, когда та история со шлаком произошла? Весь его этот бессмысленный приказ о том, что шлак теперь казённый и без распоряжения никакие кирпичи из него делать невозможно и запретительно. Ведь раньше, когда мужики сей шлак в отхожие ямы сбрасывали, никому дела до сего не было, а вот здесь возьмись и окажись такая нелепица. Думаете, что у Жаботинского интерес какой свой имеется?

— Мне, откровенно говоря, этот Пётр Никифорович Жаботинский совершенно неприятен. Какой-то он с претензией, да будто претензия его из сокрытого чего-то происходит, из неприятного и сокрытого, — штабс-лекарь поморщился при разговоре о Жаботинском.

— Что ж, может и так, может и так…

— Полагаю, есть в сем поведении тайный умысел, — продолжил Модест Петрович. — Ежели посмотреть с точки зрения психической, то недовольство какое-то в полковнике ощущается. Словно тайна его простая и постыдная, может разорился да сюда вот от кредиторов скрываться приехал, а может и чего по части любовных историй…

— Так Фёдор Ларионович-то полковника Жаботинского вполне с пониманием в своих помощниках держит, видно, что знакомы они ещё и до сего места службы, — поделился с Румом своими наблюдениями Ползунов.

— А по мне, так Фёдор Ларионович и поспособствовал назначению Жаботинского в сии территории. Сами посудите, Пётр Никифорович происхождения самого приличного, в его возрасте уже полковника чин имеет, а вдруг оказывается здесь, на задворках можно сказать нашей империи. И ведь по приезду сразу помощником генерал-майора служить начал. Нет, Бэр его точно сам выписал на сию должность, а выписал потому как ведает о положении полковника, а может и ещё какие виды на него имеет. Вот, Агафья Михайловна-то, она же на попечении Фёдора Ларионовича, племянница его, которую надобно замуж пристроить с умом. А чем Жаботинский не жених для племянницы генерал-майора? Вполне допускаю, что сам Жаботинский и не очень рад сему положению, да сделать пока ничего не может, вот злость его и берёт…

— Жениться на Агафье Михайловне? — удивлённо посмотрел на Модеста Петровича Ползунов, причём, сама мысль его неприятно кольнула. — Вы полагаете, что Жаботинский оттого и раздражается?

— Я полагаю, дорогой Иван Иванович, что сии рассуждения могут иметь вполне надёжные основания, а вам следует это в уме не забывать. Жаботинский человек для меня неприятный и, кстати, это ещё одна причина, по которой ваше предложение о моём надзирании за общественной школой для меня вполне приемлемо и даже желательно. Сами посудите, разве возможно Жаботинского допускать в наше предприятие? Да это можно сразу всё и закрывать, не начиная. Ежели он из-за какого-то шлака придрался, то без всякого сомнения имеет и дальнейшее расположение к такому своему образу поведения.

— Да, здесь вы, Модест Петрович, несомненно, правы, — согласился Ползунов. — С Жаботинским в должности надзирающего за общественной школой согласиться никак невозможно.

— Надобно как-то Агафье Михайловне о сей ситуации изложить… — осторожно предложил Рум.

— Честно сказать, мне бы не хотелось вмешивать в сие дело Агафью Михайловну, — Ползунов нахмурился и продолжил: — Мысль ваша, уважаемый Модест Петрович, мне ясна, но сей разговор с Агафьей Михайловной требует большой осторожности и деликатности. Разве возможно допустить поставить её этим разговором в такое положение, словно мы думаем использовать её в каких-то, пускай даже самых благожелательных, хитросплетениях… Нет, здесь надобно найти иное решение дела…

— Ну что же, как вам будет угодно… — Рум пожал плечами. — Только помните, Иван Иванович, что Жаботинский и Бэр не просто так здесь вместе оказались, это сомнений у меня почти никаких не вызывает… И вас, как мне кажется, полковник Жаботинский специально с этим шлаком в неловкое положение поставил, может даже и шёл на заводскую территорию только затем, чтобы такое неловкое положение для вас придумать.

— Да, здесь я с вами согласен, Пётр Никифорович имеет довольно заметное отношение к заводским делам и, судя по всему, именно наши удачи ещё больше станут его раздражать.

— Совершенно в этом уверен… Кстати, как и протопоп наш местный, Заведенский… — неожиданно вспомнил благочинного Модест Петрович.

— Да, а что же там с кассой для богадельни? Неужто протопоп Анемподист Антонович совсем ничем не помогает? Разве мы с ним уговор не составили, что он с купеческим сословием беседами да вразумлением о богадельне поведает?

— Так разве для протопопа это уговор, — махнул безнадёжно рукой штабс-лекарь. — Вот ежели ему надобно было бы средства получать по нашему уговору, тогда он без всякого промедления приступил бы к сему делу, а при таком уговоре хорошо, что хоть препятствий не чинит.

— Ну так и что же выходит, касса на богадельню у нас пока пуста?

— Не скажите, — хитро улыбнулся Модест Петрович. — Ко мне же из купеческих наведываются то за одним, то за другим, вот я беседы и составляю по случаю… — Рум дотянулся до чайника и налил себе немного чаю. — Здесь же дело терпеливое должно быть. Курочка, как известно, по зёрнышку поклёвывает, а в конце концов сыта становится… — он сделал глоток чая. — Чай-то уже и остыл у нас, давайте-ка я чайник подогрею, — он посмотрел на настенные часы. — Вы извините, Иван Иванович, я ещё в аптеку на короткое время загляну, человек должен подойти за приготовленным лекарством.

Ползунов кивнул. Модест Петрович встал и отнёс чайник на кухню, поставил на специальную подставочку на печи. Иван Иванович пошевелился в кресле усаживаясь поудобнее и стал размышлять над тем, как лучше использовать то время, что имеется до возвращения полковника Петра Никифоровича Жаботинского из поездки на Змеёвский рудник.

В целом выходило, что замысел по поводу организации общественной школы и правда удачно мог быть истолкован Бэром в свою пользу по казённой части, но это совершенно не беспокоило Ивана Ивановича. Даже наоборот, этот факт радовал тем, что Бэр сможет видеть в их деле и свой интерес, а значит ежели не способствовать, то уж точно не препятствовать начинанию.

Только слова Модеста Петровича обрисовали картину ещё и с несколько иной стороны. Получается, что Бэр мог иметь ещё и личный интерес сосватать Агафью Михайловну к Жаботинскому. Тогда понятно отчего он хочет именно полковника Жаботинского поставить надзирать за общественной школой, где будет вести занятия Агафьи Михайловна. И хотя всё это были лишь предположения штабс-лекаря, но они неприятно смущали Ивана Ивановича Ползунова.

Прокофий Ильич Пуртов мог вообще отказаться от затеи, ежели его купеческим делам понадобится изба под складское или какое другое помещение. Здесь Иван Иванович тоже видел уязвимое место их начинания, но говорить об этом и так всегда подозрительному Модесту Петровичу он пока не стал. Тем более, что купец Пуртов имел с Ползуновым предварительное соглашение по поводу проведения в доме Прокофия Ильича водяных труб, а это давало договорённости о предоставлении старой складской избы под общественную школу какие никакие, но гарантии исполнения.

Надо будет завтра пойти в Канцелярию и поговорить с Бэром. Тем более, что в скором времени Иван Иванович планировал начать вводить новый график работы для некоторых бригад мастеровых, а график всё равно надо было утвердить у Фёдора Ларионовича. Вот это и будет на завтра официальный повод для посещения Канцелярии. Только следовало хорошо продумать разговор, чтобы окончательно уже определился человек, которого генерал-майор назначит надзирать за общественной школой. И чтобы это был нужный им человек.

Сегодня в новом цехе почти закончили выкладывать плавильную печь, поэтому вечер Ползунов решил посвятить тому, чтобы начать установку двух поршневых механизмов к паровому котлу. Сейчас уже можно всё закреплять и подводить к плавильной печи, так как все необходимые детали машины и части печи были готовы.

В кабинет вернулся Модест Петрович:

— Вот, как раз и чайник согрелся. Травы-то, ежели их второй раз немного подогревать, они только ещё больше раскрываться в ароматах своих и свойствах полезных начинают, — он налил Ивану Ивановичу и себе по полной чашке согретого душистого чая.

— Да, чай у вас и правда замечательный, а главное, что полезный и для обоняния, и для общего здоровья, — улыбнулся Ползунов, думая о чём-то своём.

— Знаете, Иван Иванович, а ведь нам сейчас главное моментов не упускать необходимых, — вернулся к прерванному разговору штабс-лекарь. — Пока благочинный протопоп в заботах о своих строительных делах пребывает, ему до нашей общественной кассы большого дела нет, посему мне его беспокоить напоминаниями о нашем уговоре на ум и не приходило. С купцами он беседовать ежели и станет, так только для своих интересов, а сейчас его интерес совсем не на богадельню направлен. Пускай он со своими заботами разбирается, ведь ещё и неизвестно, чего бы он там купцам наговорил-то от своих разумений про богадельню-то.

— Да, пожалуй, вы правы, Модест Петрович, пускай протопоп своими заботами занимается, лишь бы нашим делам не препятствовал… Так что же с кассой сейчас, есть ли сборы какие?

— Сборы уже имеются, но пока их нам даже на стены недостаточно. Только это ведь ещё и начали только, здесь надобно подождать, когда грузы по путям торговым после весеннего разлива пойдут…

— Модест Петрович, скажите, а вам доводилось когда-нибудь в казённых школах учительствовать?

— А как же! Мне практиковаться в учительствовании было надобно после собственного обучения. Вообще такого обязательства не имеется, но я сам проявил к сему интерес.

— К учительствованию? — уточнил Ползунов.

— Именно, — кивнул Модест Петрович. — Мне рассудилось, что ежели я сам смогу полученные мной знания другому передавать, то таким образом свои разумения закреплю и даже разовью. Мне, конечно, учительствовать не виделось этаким моим постоянным предметом занятий, но как своё развитие вполне подходило. Да к тому же один мой родственник в казённом ведомстве хороший чин имеет, вот он-то и помог на некоторое время пристроиться на место другого учителя, который тогда в Китай практиковаться уезжал.

— А может вам известно, какими средствами казённая школа организуется? Ну в том отношении, что ежели сия школа делается казённой, то по чьему распоряжению и управлению она на жалованье учителям, да на различные другие надобности средства получает?

— Так здесь же зависит от того места, где сие учебное заведение находится. Ежели это в столице, так там и многие представители знатных домов почитают порой за приятность из своих средств пожертвовать на какое-нибудь приобретение для школы, книжное, или ещё какое. Но в основном своём устройстве, это всё из казны по государеву указу выделяется, а сии указы целое ведомство сочиняет.

— Так вот в Тобольске же есть училище, оно выходит тоже из указа государева средства имеет?

— Ну… по бумаге вроде как и так, да вот на деле совсем иначе. Средства для таких училищных заведений с местной казны истребывают, а в местной казне как всегда и бывает, что только шиш с маслом. Посему и выкручиваются кто как может…

— То есть, ежели мы подумаем, чтобы школу казённым коштом делать, то здесь Фёдор Ларионович Бэр и есть тот начальник, который сей кошт и определяет, — задумчиво проговорил Иван Иванович.

— Верно, и полковника Жаботинского к сему казённому кошту в придачу, — иронично заметил Рум.

— Отчего же, смею вам напомнить, что разве у нас других здесь горных офицеров не имеется… — Иван Иванович с улыбкой посмотрел на Рума. — Вот вы, например…