Полковник Кириллов уже ждал меня. Он протянул мне руку и кивнул на диван:

— Садись. Чай?

— Спасибо, — сказал я. — Уже три кофе выпил, аж зуд по телу.

— Свихнешься ты на этом кофеине.

— Зуд из-за другого, — показал я на папку.

— А, вот как? — как-то про себя усмехнулся он, наклонился, прочел надпись, вздохнул и задумался… По нему сразу видно, когда он «переносился» куда-нибудь. Вот уже несколько недель незнакомая складка все яснее ложилась у его рта.

— Ну, давай, — вяло сказал он мне.

Я ознакомил его с обстановкой у реки, где был найден труп. Показал фотографии, схемы.

— Лежал в стороне, — объяснил я, — хотя тот, кто его сбросил…

— Не торопишься ли, — остановил меня Кириллов. — А если «тот, кто его сбросил», вообще не существует?

— Но смотрите, — возразил я, — направление падения, поза, следы…

— Прекрасно! — воздел руки Кириллов, как бы приходя в себя. — Ты не забыл, я надеюсь, тот случай?

— Как я могу его забыть, — сказал я. — После крысиного яда, после выстрела в рот самоубийца, предварительно связавшись веревками, прыгнул с пристани. Четкая страховка от ошибок самого безошибочного в этом мире.

— Но вот, видишь! Так что, не торопись…

— Понятно, — кивнул я. — В данном районе были открыты следы небольшой грузовой машины, скорее всего «Нисы». Следы ясно очерчены, оставлены ночью. Машина въехала на аллею со стороны площадки, хотя еще при въезде висит запрещающий знак, свернула к реке и остановилась там, где мы нашли труп. После этого двигалась рывками, с пробуксовками. До настоящего времени сигнал о краже подобного автомобиля не поступил.

— Все равно необходимо держать на контроле, — пробурчал Кириллов.

— Нам ничто не мешает, — пожал я плечами. — Только вот…

— Много государственных таратаек ночью стоят у домов, — недовольно сказал Кириллов.

— Больше, чем уверен, — продолжил я, — что шофер не станет жаловаться. Ну, взяли у него тачку, покатались, — эка невидаль! Несколько литров бензина и одно стекло — не проблема И так… — я опять уткнулся в дело. — Между следами машины и местом, где был выброшен труп, найдены следы от туристских ботинок «Спортпром». Тот, кто их оставил, волочил ноги, но совсем затереть следы ему не удалось, так как глина там как свинец.

— Вот видишь, — одобрительно кивнул Кириллов. — Сопротивление материала.

— Именно это я и имел ввиду. Уже перед самым скатом следы четкие, похоже, что там он напрягся, чтобы бросить свой тяжелый груз: не следует забывать, что восемьдесят килограммов — это не шутка! А после того, как он его сбросил, отдохнул и поторопился убраться восвояси.

— Подожди, подожди, — наклонился над папкой Кириллов, — говоря, что он волочил ноги, ты что имеешь ввиду? Что след удлинен?

— Да.

— А если он это сделал не специально? Посмотри на след: приволакивание характерное. Это обувь по всей вероятности была не его… она ему велика.

— А я сразу и не догадался! — засуетился я, записывая замечание начальника, едва сдерживая улыбку; он уже не сомневался в существовании «того, кто его сбросил». «И когда он начнет понимать мои маленькие уловки?» — подумал я.

— Да, заезженный номер с обувью, — наклонил голову полковник. — Ох, уж эти детективы… Сколько людей обучили ремеслу!

— Те, кто их не читает, изобретательнее, — возразил я.

— Ну да! — вскочил Кириллов. — Только каждый второй признает, что сделал решающий шаг под их влиянием.

Я посмотрел на него: его лицо окаменело, он был готов спорить до самого утра. «Чего это он? — подумал я. — Ни с того, ни с сего».

— Они сами это говорят, — настаивал полковник.

— Обыкновенная защитная реакция, — пожал я плечами. — Адвокаты им подсказывают, а иногда, и мы, того не желая… Где такие дураки, чтобы признаваться, что украли из-за алчности, или убили из-за ненависти? А если под воздействием книги или фильмов, так это уже другое: общество виновато. Старый фокус: сваливай свои грехи на общество и не волнуйся, — общество, оно большое и стойкое, все выдержит.

Я замолчал, прикованный к дивану странным взглядом Кириллова. Его готовность спорить, кажется, пропала, и он смотрел на меня как-то издалека, изучающе и с насмешкой. «Спокойно! — сказал я про себя. — Тут что-то не так. Тут что-то такое, о чем и речи не велось».

— Рассуждения! — сжал губы Кириллов. — Теории… Ты опирайся на практику, слушай, что они говорят.

— Каждый говорит то, что ему выгодно, — вздохнул я. Теперь я был уверен, что он меня провоцирует.

— Давай, давай! — грустно махнул рукой он. — Твои симпатии известны…

— К кому? — ощетинился я.

— Ну, к кому, — нерешительно пожал плечами он. — Это известно… к интеллигенции…

— Ну, вот, — сказал я и вовремя прикусил язык, чуть было не добавив: «Опять двадцать пять». — Уж не ненавидите ли вы их?

— Но не заседаю с ними по их кофейням, — зло огрызнулся он.

— И что из того? — простодушно воскликнул я, не ожидая столь нелепого упрека. — Запрещено разве?

А на языке у меня уже вертелось: «А если бы они тебя видели, как ты по охотничьим домикам развлекаешься?» — но с трудом подавил свою злость.

— Запрещено разве? — настоял я.

— Нет, конечно, — улыбнулся он через силу. — Равно как и печатать рассказики под псевдонимом…

— Ага, вот до чего дошли? — воскликнул я и почувствовал, как трясусь от злости. — Может быть, писать — недостойное занятие? Или я кому-то мешаю? Кто это на меня наклепал?

— Спокойно! — остановил меня Кириллов. — Я сам догадался. Просто мне уже оскомину набили эти ситуации и особенности твоего стиля и фраз… Не забывай, что уже восемнадцать лет твои труды читаю. Служебные.

— И что из того? — не успокаивался я.

— Ничего. Пока только я знаю. Скажи правду, уходить собираешься?

Я чуть не засмеялся. «Вот она причина, — сказал я про себя. — От того дыма и огонь нашелся».

— Мы же ведь, кажется, разобрались, — голос мой прозвучал устало. — На пенсию — за тобой.

— Это другое дело, — вздохнул Кириллов.

— Пока ты на службе, — продолжил я, — моя профессия, мой мир, я сам, все, что мое, будет тут и нигде больше. Что касается писательства… это лишь несбывшаяся мечта. И у тебя такая есть, если не вру.

— У каждого есть, — уклончиво пробормотал полковник. — Не сердись, и давай забудем этот разговор.

— Мог бы меня и так спросить.

— Профессиональная болезнь, — пожал плечами он. — Ладно, продолжай. До чего мы там дошли?

— До жертвы, — сказал я. — Пуловер, джинсовая куртка и джинсы, кроссовки… Кто так ходит в холодную погоду? Прежде всего, кто привык жить на воздухе, потом, у кого нет денег на более теплую одежду, или кто хочет подчеркнуть свою бедность. Только что из технического отдела поступило весьма существенное заключение, — я подал ему фотографию. — Это стружки от самой обыкновенной оцинкованной жести, они получаются при разрезании ножницами. Наверно, он их клал в карман своих джинс.

— Не очень-то удобно.

— Не очень, но стружки у него нашли в кармане. Может быть, он торопился. Хорошие ножницы — редкость, а любой мастер свой инструмент бережет; если потребуется, в зубах зажмет, но не бросит его просто так. Под его ногтями нашли штукатурку с цементовым содержанием. Такой же материал и на подошвах. Явно, он — строитель. Вопрос только, кто из строителей работает с жестью и штукатуркой? Обычно это кровельщики. Чаще всего, они кроят обшивку из жести на земле, а потом поднимают ее наверх. Это каким-то образом объясняет, почему он клал ножницы в карман: видно, торопился раскроить жесть, а потом одевал свою рабочую одежду. Почти всегда, когда они закончат с кровлей, их просят замазать отлепившуюся черепицу. За бутылку ракии они соглашаются, но так как не носят с собой мастерок, то им приходится мазать черепицу рукой. Наверно, поэтому штукатурка так глубоко под ногтями у него засела.

— Ты же у нас подмастерьем у тырновцев был, — покачал головой Кириллов, — потому тебе строительство знакомо.

— Кем только я не был! — махнул я небрежно рукой. — Но меня смущают несколько обстоятельств. Первое, любой строитель имеет какие-нибудь профессиональные отметины: либо резануло его где-нибудь, либо упал куда-нибудь. А у этого — ни одной царапины на теле. Второе, в это время года никто крыши не чинит. Третье, у строителей хороший сон и они обходятся без снотворного. И, самое главное, он весит восемьдесят килограмм: прежде, чем такого на крышу поднимать, нужно сначала крышу подстраховать.

— Вроде, камня на камне не осталось от твоей первоначальной версии? — усмехнулся Кириллов, но по нему было видно, что он доволен моей самокритичностью.

— Почти в любой версии есть необыкновенные вещи, — вздохнул я. — Я так же не далек от мысли об еще одной версии: студент. Если судить по одежде и содержанию желудка: бедствующий. Вынужден летом зарабатывать себе на хлеб на стройках. Там сумел кое-чему научиться. Где-то потекло, например, в его собственной квартире, и хозяйка попросила его поправить крышу.

— Значит, все-таки, обычный студент, да? — посмотрел на меня Кириллов.

— Да, — я стойко выдержал его взгляд. — А что?

— Я уж стал подумывать, что скоро и до заочников дойдем, — кисло усмехнулся он.

— Пока нет, — отрезал я. — Версия со студентом — это резервный вариант. В ближайшее время я вам доложу, исключил ли эту возможность.

Кириллов прочел еще раз мой план и расписался.

— Трудное дело! — сказал он.

— Напротив, — улыбнулся я, — все просто донельзя. — Еще раз показал ему снимок. — Он был видным мужчиной, такие не проходят незамеченными.

— Но в Софии живет не пятьсот человек, — отпарировал он.

— Потом поговорим, — я встал. — Еще раз настаиваю, чтобы его одежду оставили в целости.

— Хорошо, хорошо, — поторопился согласиться Кириллов. Он не возмутился как иной раз, а смотрел на меня вяло и устало. — Ты почему выглядишь так… Будто наэлектризован? Надеюсь, не только из-за кофе?

— И из-за кофе, — сказал я, — и еще всю ночь глаз не сомкнул.

— Почему? — удивился он.

— С сыном что-то… — смутился я. — Боли в животе… «Пироговка»…

— Да, с детьми оно так, — вздохнул Кириллов. — Коли не живот, так горло. Что оказалось?

— Ничего, — стукнул я по столу. — Вроде бы прошло…

Выйдя из кабинета, я понял, чему обязан моим приподнятым настроением этим утром: я освободился от страхов за сына и радовался счастливой возможности спокойно работать.