В конце моего второго года учения отец позвал меня в свою комнату о чем-то поговорить. Он позвал меня якобы невзначай и как бы между делом, но голос его был тонким от волнения. Сколько себя помню, мы лишь два раза разговаривали наедине, и ожидание этих разговоров всегда меня будоражило. В последнее время отец все чаше впадал в мрачное настроение, вскипал по мелочам и после этого молчал по целым дням.

Встретил он меня хмурый, сел за круглый столик, долго водил по нему ладонью, посматривая на меня своим суровым взглядом, под которым я всегда стоял смирно и сказал:

— Нужно, чтобы ты нашел себе работу. Меня увольняют на пенсию… Сам понимаешь, с восьмидесятью левами…

— Понимаю, — пробормотал я, чтобы заглушить стенание в его голосе.

Новость эта меня не огорчила, — предстояло очередное приключение.

— И мне, как и любому отцу, хочется… — опять начал он, но голос его сорвался, на этот раз совсем заметно, и невозможно было это скрыть.

— Не бери на ум! — махнул я небрежно рукой. — Где наша не пропадала.

— Ты почему меня прерываешь? — негодующе сказал отец и прикрыл глаза с видом человека, едва сдерживающего свой гнев, лишь кадык его ходил вверх-вниз, безрезультатно пытаясь сглотнуть комок, застрявший в его горле.

— Ты знаешь, я работы не боюсь, — попытался я его успокоить. — Каждое лето езжу на стройки.

— Это не для тебя, — чистосердечно вздохнул он. — Одно дело мышцы развивать во время каникул, другое — связать себя на всю жизнь… Сгниешь…

— Ты начал с двенадцати лет и выдержал, — заупрямился я.

— Уцелел! — крикнул он и задрожал. — Уцелел, но ни на шаг не продвинулся вперед. Как только подумаю, если мои друзья стали…

Я хотел ему сказать, что сам виноват. Сколько лет мы с мамой уговаривали его бросить свою проклятую работу в торговле, зачем ему надо было дрожать над товарами, чуть ли не телом своим прикрывать их от мошенников и воров, кланяться ревизорам в металлических очках… Когда перед ним открывалась возможность перейти на другую работу, более чистую и лучше оплачиваемую, после которой и пенсия была бы выше, — он вроде бы соглашался, но в решающий момент только рукой махал: «А, мне и тут хорошо!». А ведь хорошо не было. Ночи напролет не спал. От страха умирал из-за своей проклятой работы. Я был убежден, что в сердцевине этого страха возвышалась необузданная радость его первого рабочего дня в торговле. От мамы я знал, как он благословлял счастливый случай: «В конце концов, наверняка, серьезное дело!» — как упивался своим положением человека, твердо вставшего на ноги, как подробно, с упоением расписывали они программу своей будущей жизни: тихое семейное счастье, двое детей, непременно мальчик и девочка, честное исполнение обязанностей, ценою даже больших усилий, медленное, но уже верное продвижение по служебной лестнице аж до самого верха, честная, благоприличная самостоятельность (зажиточность). От недостатка усилий, тревог и зла он никогда не страдал, дети (мальчик и девочка) родились вовремя, но после того, как скупердяйка-судьба занесла эту наличность себе в книжку, она громко щелкнула ему по носу, — и все, конец.

Его друзья и коллеги легко преодолевали перевалы служебной лестницы, а он все оставался начальником склада, несмотря на похвалы и мелкие награды, несмотря на прекрасные характеристики. «Почему так, почему?» — спрашивал, наверно, себя отец, и его первоначальная радость вырождалась в неуверенность, в страх не потерять и эту скромную работенку, которая все-таки обеспечивала его семью.

— Хорошо, — сказал я ему тогда в сумеречной комнате. — Что ты мне посоветуешь?

— Поищи что-нибудь полегче, — вздохнул он. — Пусть не серьезное, с невысокой зарплатой, но полегче, чтобы пережить до получения диплома. И запомни! — голос его зазвенел. — Где бы ты ни был, сколько бы ты ни получал, если кто-то попытается тебя унизить — беги! Беги! — кричал он, — беги, куда глаза глядят. Беги, голодный, неприкаянный, оборванный… Беги!

Он задыхался, лицо его потемнело, и нужно было его вывести в сад на чистый воздух, чтобы он пришел в себя. Сердце у него было не в порядке. Выйдя на пенсию, он в качестве завхоза одной из геологических экспедиций ушел в Балканские горы, и то ли от чистого воздуха, то ли от душевного общения с простыми людьми, он как будто выздоровел, поправился, повеселел. «Пусть меня лучше убьют, — говорил он, — чем я хоть на миг войду в тот паршивый склад!». Да, добиться счастья в шестьдесят три года — не весть какая утеха.

Мой дядька, Рангел, у которого я учился ремеслу летом, как только узнал, что я ищу работу, сразу сказал: «Иди ко мне, будешь получать хорошие деньги. После обеда буду тебя уроки учить отпускать». Предложение его звучало привлекательно, — при такой ситуации мне даже не было необходимости переходить на заочное обучение, — но я уже достаточно хорошо знал своего дядьку и был уверен, что он очень скоро забудет обещанное. У него была одна страсть, одна стихия — норма. Если к вечеру его бригада не вырабатывала двести процентов, он не мог спать. Ученики у него всегда были измученные. Я ответил уклончиво на его предложение, и он рассердился.

Я не хотел его обидеть и сделал эту глупость из-за избытка самоуверенности: в тот период я видел себя литературным сотрудником в популярнейшей молодежной газете. Была эра социологических исследований, главный редактор газеты торжественно принял меня, я привел с собой еще одного приятеля из университета. Редактор угостил нас и совсем по-деловому поставил задачу: подготовить статут будущей социологической группы для исследований среди молодежи. Так я и мой приятель оказались одни в пустой комнате и целый день переглядывались, оглупев от неожиданной радости, вздыхали и не знали что делать, с чего начать. За две недели мы переругались так, что не могли смотреть друг на друга.

Оказалось, что наши взгляды на социологию в корне расходятся. А перед этим были такими единомышленниками, что только искали повод, чтобы поклясться в вечной дружбе. Думаю, что причиной наших разногласий была одна потаенная мысль: «Кто же возглавит группу?» В последний момент мы все-таки состряпали какой-то план, какой-то статут и явились на доклад. Главный был занят по каким-то неотложным делам, на следующий день опять был занят. Но мы все-таки вовремя узнали, что его скороспелая идея не утверждена «сверху». Нам выдали какой-то мизерный гонорар и выпроводили подобру-поздорову с пожеланиями о дальнейшем плодотворном сотрудничестве. Мы разошлись понуро, избегая смотреть друг на друга.

Так началось мое хождение по мукам. Мне было совестно уже просить помощи у дядьки Рангела, в других местах меня встречали с каменными лицами. «У вас стаж есть? — спрашивали и пожимали плечами. — Нам нужен опытный человек». Я усердно кивал в ответ, быстро соглашаясь. Шел по улицам и проклинал заколдованный круг: чтобы набрать трудовой стаж, когда-то нужно начать работать, но начать невозможно, так как нет стажа. Я корил себя за робость, с какой переступал пороги, за свое интеллигентское нытье: «Если есть какая-нибудь возможность, я буду вам очень признателен…». Глупости, конечно. Все смотрели на меня как на ископаемое. И мой «второй курс философского факультета» сразу же сбивал их, настраивал агрессивно: зачем им нужна философия, когда у них и среднего-то образования наверное не было. Ученость в те годы особым почетом не пользовалась; ценились железные практики, люди похожие на обтесанные камни: куда их не положь, везде впору. Часто мне приходилось слышать за своей спиной: «Здоровый мужик и философия… Чего только не увидишь!»

К началу августа я уже совсем отчаялся. Бродил как прибитый по выжженным солнцем улицам, курил. Из-за низкокачественного табака в душе моей было горько. Утром просыпался затемно и гадал куда мне податься и каким оптимистическим враньем успокоить отца.

Помню: присел я на парапет за Художественной галереей, совсем уже на зная в какую дверь постучаться и что делать дальше. В кармане позвякивали последние стотинки, ровно на одну венскую булочку, никаких гонораров не ожидалось, и взаймы взять было не у кого: друзья мои благоденствовали, разъехавшись кто на море, кто в провинцию. Закурил: никотин хоть немного, но успокаивал. Я знал, что через минуту выброшу окурок и опять побреду по городу. Ничего другого мне не оставалось. На улицах все-таки можно было встретить кого-нибудь из знакомых, увидеть подходящее объявление. Накануне я ходил в Святейший синод. Кто-то сказал мне, что там требуются молодые энергичные люди для работ по хозяйству в заброшенных монастырях. «Что может быть лучше! — подумал я. — Тишина и спокойствие…» Я смело пошел в синод, представился, меня спросили, разбираюсь ли я в строительстве и земледелии. «Конечно, — сказал я, — я же вырос в Тырновском селе». Перед моими глазами уже вырисовывалась светлая и романтическая идиллия. Вежливо улыбаясь, мне подали формуляр: «Напишите заявление и в конце отметьте, кто из священников мог бы вас рекомендовать». «Вот так, опять фокусы, — произнес я про себя и бросил листок. — Какого я вам еще священника буду искать?» А они лишь плечами пожимают: «Извините, молодой человек, такой у нас порядок».

На что мне еще было надеяться, если уж в синоде мне указали на двери.

Прищурившись от яркого полуденного солнца, я докуривал свою сигарету, собрался уже было тронуться по наметившемуся в голове маршруту, как в этот момент до меня донесся звучный мужской голос: «Половину от ста определяем? Или возлюбленная наша сбежала?» Оборачиваюсь, — наклонив иронично голову, мне улыбался симпатичный майор милиции. Улыбка у него была ясной и глаза были ясными.

— Ты что призадумался, парень? — продолжил он.

«Повеселиться решил!» — подумал я и ответил:

— Да вот гадаю, как бы Центральный банк ограбить.

— Во! — прыснул он и захохотал. Насмеявшись, подсел ко мне. — Да, трудная задача, браток! — вздохнул он. — Где же ты найдешь столько мешков?

— Каких мешков? — раскрыл я рот.

— Как каких? — он с укором посмотрел на меня. — Для денег…

— Ах ты, черт! — простонал я. — И как же я раньше не догадался? Ну, в таком случае придется грабить банк поменьше. Какой-нибудь районный.

— А там и одного мешка денег нет! — пренебрежительно махнул рукой, смотря мне в глаза. — Слушай, оставь ты это дело, не стоит оно…

— Ну ладно, оставлю, — согласился я. — Коли ты знаешь лучше, послушаюсь.

Я взглянул на него искоса и рассмеялся: он сидел непринужденно на парапете, размахивая ногами как мальчишка, только что забросивший удочки с пристани…

Он доверительно наклонился к моему уху:

— Что случилось? — спросил он изменившимся озабоченным голосом и сразу же развязал узел, который давно накручивался в моей груди.

Я рассказал ему все от и до, не пожалев и философию.

— Да, действительно трудно, — вздохнул он. — Никто не хочет связываться с заочниками. И должен тебе сказать, они совершенно правы: сессии, отпуска, а в конце — ты сдаешь экзамены и: «Чао, теперь вы не из моей фирмы!»

— Правильно… — кивнул я. — Но это не про меня.

— Все так говорят, — прервал меня он.

— Пусть говорят! — разозлился я. — Пусть говорят, что хотят. А я, если уж начну где-нибудь работать — так до пенсии.

Вроде бы смело я произнес эти слова, а во рту остался кисловатый привкус от них. Мне так хотелось еще сегодня порадовать своего отца, да и майор, чувствовалось, что-то хочет мне предложить, и поэтому я, — признаюсь, — соврал.

Он выслушал мою тираду, покачал головой:

— Слово — не воробей, вылетит — не поймаешь! — и задумался. Глаза его поблекли, он ушел глубоко в себя, и голос его прозвучал как бы издалека. — А почему б тебе не пойти к нам?

— Пойду, — сказал я. — А что делать буду?

— Быстро соглашаешься, а потом спрашиваешь, — опять покачал головой майор. — Нехорошо.

— А у меня выбора нет, — напомнил я ему.

— Ну да, да, — как-то поколебавшись, сказал он, — но мы занимаемся с неприятностями этого мира. Люди жалуются иногда, что у них, мол, были неприятности, а у нас они каждый день. Карманные кражи, грабежи, махинации, убийства и всякая другая всячина…

— И поиск преступника, да! — воскликнул я. — Бах-бах, стрельба, каратэ…

— Да. — кивнул он, — в крайнем случае, можно и так. Но лучше бы ты приготовился к другой, более прозаичной роли.

— К какой?

— Самого обыкновенного бумагомараки. — усмехнулся милиционер, и так как я недоуменно смотрел на него, продолжил. — Тебе придется собирать, копить, проверять.

— Что собирать? — я еле сдержался, чтобы не топнуть ногой.

— Факты, — озабоченно посмотрел на меня он. — Прежде всего факты, в них сила. Так, что приготовь себе, на всякий случай, пару нарукавников.

— Ну, — пожал плечами я, — если надо…

— Надо, — вздохнул он. — И глупости свои придется забыть, и философию, и… почти все, что было до этого.

С того разговора прошло восемнадцать лет. Я уже давно свыкся с «неприятностями этого мира». Тогдашний майор Кириллов, уже полковник, но он уже не такой разговорчивый, и лицо его поутратило былую ясность и доброту. Прежде, чем войти к нему, я всегда старался хорошо подготовиться, предусмотреть его вопросы и иметь в распоряжении ясные и точные ответы, которые удовлетворили бы его. Но в одном я и до сих пор не согласен с ним, что философия далека от нашей службы. Мы никогда не разговаривали на эту тему, — он убежден в одном, я в другом, — так и живем.