Этой ночью история опять повторилась. Снова меня разбудили стоны сына, снова я растревожился из-за его слезного от боли взгляда и изменившегося лица… Снова такси и снова «Пироговка»… Врач, пожилой, неторопливый мужчина, внушал мне больше доверия, но после осмотра и он лишь засопел озадаченно: «Не аппендицит!» — и отказался послать нас в лабораторию на исследование.

— Там и без того толпа, — сказал он. — Пусть мальчик полежит, и если боли усилятся, опять придете.

— Это уже вторую ночь! — настаивал я.

— И что нам делать? — неожиданно резко закричал он.

— Если бы я знал, вас бы не спрашивал, — голос мой начал закипать от ярости, но я вовремя овладел собой, обнял сына и повел его к двери.

Врач даже не попытался остановить нас. Засунув руки в карманы своего халата, он, ухмыляясь, смотрел на нас и покачивался на пятках. Похоже, он был доволен, что смог нас вывести из себя. Но мы уходим, а он может себе качаться на пятках сколько ему хочется: при подобном глупом занятии он ничем не рискует.

Выйдя в коридор, я сконфуженно улыбнулся сыну. Он переступал на месте, непривычно притихший, маленький в моем широком объятии.

— Не злись! — сказал он. — У меня уже прошло…

— Да, у тебя… — засмеялся я. — Как только запахнет больницей, у тебя все сразу проходит!

Сын пожал плечами: «Что ж поделаешь!»

— Так не может быть! — поморщился я. — Им спать хочется, так они кое-как смотрят. Завтра же пойдем анализы сдавать.

— Ну, ладно, хватит! — твердо сказал сын.

Я посмотрел на него, и тревога пронзила мое сердце: был он слишком бледным, и сумрак обволакивал его скулы, которые темнели как опушенные. Я сжал губы, он молчал, его глаза ненормально блестели. Переступая опасливо на месте, как бы боясь разбудить боль, он продолжал напряженно вслушиваться в себя.

Всю ночь я не сомкнул глаз. Крутился в кровати, гадал, что бы предпринять. Рано утром сварил себе крепкий кофе и, пока потягивал горьковатую жидкость, перерыл свои старые записные книжки. Я всматривался в мелко написанные имена: «Кто бы помог, не делая из нас дураков, и, не отправляя то туда, то сюда?» — и так наткнулся на номер Бати. Недавно мы случайно встретились на улице: привет-привет, как ты, что ты? Он похвалился, что после долгих мытарств в конце концов переехал в Софию и работает в «Пироговке». В школьные годы мы были очень хорошими друзьями, но когда мы столкнулись там, на улице, я ощутил, что время разъединило нас: что было, то было, в жизни ведь ничего не повторяется, — и совсем небрежно черканул его имя на корочках записной книжки.

«Да, что было, то было, — подумал я, допивая кофе. — Не знаю, что он за доктор, но по крайней мере, отнесется добросовестно. Лишь бы не укатил куда-нибудь…»

Еле дождавшись половины седьмого, я позвонил Бате. Мне было неудобно от мысли, что бужу его в такую нечеловеческую рань. К моему удивлению, голос его прозвучал бодро и отрывисто: «Доктор Славчев. Слушаю вас», — и я в миг забыл свои извинения, которые было приготовил.

— Это я, Батя, — произнес я. — Одноклассник твой. Асен Петков.

— По какому случаю? — обрадовался он.

— М-м, по какому… — пробормотал я. — На тебе все замыкается.

— Вот так, так! — с преувеличенной озабоченностью воскликнул он.

— Сам знаешь, — продолжил бормотать я, — что вспоминаем друг о друге, только когда нужда заставляет.

— Да, это так, — вздохнул он, и голос его был остывшим. — Что-нибудь срочное?

— Как тебе сказать, — смутился я. — Сын уже вторую ночь мне концерты устраивает: болит в животе. Возил его к вашим, в детское отделение. Говорят, что не аппендицит…

И во рту у меня пересохло. Я собирался рассказать ему, как они удивлялись, как пожимали плечами и выпроваживали: «Приводите опять, если кризис повторится!» — но во рту у меня пересохло, и в этот момент я понял, что ошибся, — не нужно было ему говорить о детском отделении. Теперь Батя сделает все возможное, чтобы отстать от меня: никому не хочется конфликтовать с коллегами по всяким пустякам.

— Что-то тревожит тебя? — полюбопытствовал он.

— Больше всего тревожит то, что они сопят себе под нос и не знают, что сказать. Им трудно было даже в лабораторию нас направить на анализ…

— А, не говори так! — возразил Батя. — В детском — все хорошие специалисты.

Я ожидал подобную реакцию, но мне почудилась еле уловимая ирония, отрицавшая смысл его слов. Он просто меня провоцировал и ждал от меня яростного ответа.

— Еще бы они были не хорошими, — вздохнул я. — Оставь это в покое. Скажи, что нам делать.

— Слушай, — озабоченно начал он, — я бы вас принял хоть сейчас же, но я только с ночного дежурства. Потом… брюшная полость — не моя специальность, я — уролог.

— Порекомендуй какого-нибудь своего коллегу, — прервал я его. — Позвони ему, что мы придем.

— Подожди, подожди! — резко сказал Батя. — Если я тебе делаю услугу, то прежде всего я должен осмотреть ребенка. Но я сейчас страшно устал и, как понимаю, дело не очень спешное.

— Ну, да, — вздохнул я.

— Почему бы вам завтра не прийти? — по-деловому предложил он. — Но так, раненько.

— Во сколько?

— Около восьми. Седьмой кабинет. Есть, нет очереди — стучишь и входишь.

— Принято, в восемь, — вздохнул я и поспешил положить трубку.

Закурил. От дыма запершило в горле. Давно мне не приходилось курить так рано и натощак. Я бросил сигарету, намазал маслом хлеб, но еще первый кусок болезненно засел в желудке, как кусок глины.

Вроде и старался говорить вполголоса и не поднимать шум, но как только я открыл дверь в комнату, сын повернул голову и запротестовал:

— Не хочу! Не хочу! Я спать буду.

Он слышал, как я разговаривал.

— Что не хочешь? — тихо спросил я.

— Ничего не хочу, — так же сонно пробурчал он.

— Хорошо, — сказал я. — Но завтра идем.