Я усадил сына в коляску, и мы двинулись. Когда выходили из лифта, я наклонился к нему:

— Сынок, тебе надо пойти, — сказал я ему. — Тебе надо преодолеть страх. Ну, раздави его… Разбей его проклятую морду… Будь мужчиной!

— Хорошо, — махнул он рукой. — Толкай быстрее, а то опоздаем…

Я вывез его по крутому съезду во двор.

— Не тяни! — настаивал я.

— Ну, а если опоздаем, — ожесточился мальчик, — ты будешь с врачами говорить.

— Посмотри на часы! У нас еще столько времени…

— Толкай меня, не хочу больше торчать здесь, чтобы все на меня глазели.

Я оперся о коляску. Чувствовал себя усталым, опустошенным.

— Всю жизнь на тебя будут смотреть, сын, — сказал я. — Именно от этого тебе не спастись…

— Хорошо… Давай! — он попробовал руками толкнуть колеса коляски.

Но я держал ее всей своей тяжестью. Иво недоуменно посмотрел на меня:

— Ты… чего хочешь?

— Отдыхаю, — ответил я и снова наклонился к нему. — Ты помнишь, как начал ходить, когда был маленьким?

— Как? — улыбнулся он. — Ведь я был…

— А я помню, — перебил его я. — Ты сделал это так легко, словно ходил еще… в животе матери.

Иво расхохотался и посмотрел на меня с любопытством.

— И я был рядом с тобой, готовый подхватить тебя, если ты пошатнешься, — продолжил я. — Сейчас тебе опять предстоит это — начать ходить. Верь мне, я опять рядом с тобой. Все равно, что ты опираешься на меня. Иди…

Иво притих насупленный. Он сосредоточенно глядел в землю, словно от нее ждал какого-то ответа. Смерил взглядом расстояние, вздохнул: «Потом ты будешь отвечать за все!» — покачал головой и со всей силой оттолкнулся; оттолкнулся руками и ногами и пошел… Пошел стремительно, подпрыгивая как раненое кенгуру: левое плечо вперед, левая нога, правое плечо вперед, правая нога…

Он на одном дыхании прошел все расстояние. Будто вслепую, одолел его, сломал его. Иво лег на перила и повернулся ко мне.

— Видел? — спросил он, задыхаясь.

— Здорово! Молодец! — от волнения голос мой стал сиплым.

— Какой молодец! — рассердился он. — Я чуть не упал, а ты стоишь…

— Скажи спасибо, что я все еще держусь на ногах, — ответил я.

Иво расхохотался. В его смехе прозвучали нотки гордости: он превозмог свою слабость, — нотки превосходства. «Ишь ты!» — я был готов рассердиться, но пораженный внезапно блеснувшей во мне мыслью, спокойно сказал себе: «Пусть! Так надо… Так и должно быть».