Мы ехали в Хасково.

Расслабившись, я сидел на заднем сиденье, зажмурив глаза под теплой струей ветра. По пути нам попадались сжатые поля, пестрые деревеньки. Простор дышал мне в лицо, и я ощущал сладкий запах сожженной зноем стерни, свежевыпеченного хлеба… Мимо проносились деревья, заброшенный в канаву велосипед, рядом с которым целовались парень с девушкой…

Нежный ветер как бы невзначай снимал с моего тела и души слои пережитого мною ужаса, отчаяния и подавленности, раздевал меня, и я несся навстречу ему — необремененный, овеянный неспокойным чувством свободы.

На одном крутом повороте машину тряхнуло, и это вывело меня из мечтательного состояния. «Хватит грез! — подумал я. — Пора возвращаться на землю». Я раскрыл папку. Мои ребята хорошо потрудились в эти дни. Справки, которые изготовил мой помощник Кынев, могли бы послужить эталоном. Итак…

«Коста Леков Гоголешев… Родился 10 октября 1962 года в городе Хасково в семье рабочих. Его отец свыше сорока лет работал в строительстве, мать работала в школьной столовой. В настоящее время оба — пенсионеры. Коста окончил строительный техникум. Учился прилежно, выделялся интеллигентностью и скромностью. В школе и в армии замечаний не имел. Сразу после увольнения приехал в Софию. Поступил на работу в восемнадцатый район «Ремонтстроя». В течение года тридцать два раза был на больничном: по три дня каждый раз. Диагноз: ангина. Ушел с работы по собственному желанию. Занялся частным строительством. Элеонора Вылева, хозяйка умершего, утверждает, что он был безупречным постояльцем: плату за квартиру отдавал вперед и еще точную сумму за воду и электроэнергию. В комнату к себе никого не водил, не собирал компаний, жил очень скромно. Под матрацем пострадавшего нашли две сберкнижки на сумму сорок две тысячи левов. Первый внос сделал пять лет тому назад. Обычно Жоро вносил крупные суммы — по тысяче, по две тысячи левов…

…Он познакомился со Стажеришкой в начале этого года. Предполагается, что на корыстной почве. Ссор между ними не было. Свидетельница Розалинда Георгиева утверждает, что пострадавший расспрашивал ее о Стажеришке в то время, когда последний не был дома…»

Я закрыл глаза и попытался представить себе Жоро. Я видел его идущим по крышам, угрюмого и мрачного, представлял его в сумрачной квартирке Петранки, на стоянке… Мне хотелось увидеть его отовсюду, снова услышать ею голос: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…» — чтобы понять, каким образом он дошел до абсурдной мысли отказаться от собственной личности, от каждого дня своей жизни, который предлагал ему уйму искушений, как любому красавцу. Каким образом он дошел до невероятного решения — вычеркнуть себя из списка живых во имя нереальной уютной жизни в будущем? Наверное, однообразие быта в отцовском доме, ежедневные ограничения, равнодушие, которое он встречал в компаниях, убедили его, что лучше добровольно похоронить все это, а потом заработать денег, много денег и купить себе счастливое будущее… В его снах, может быть, сияли роскошью квартиры, элегантные виллы, мурлыкал «Мерседес», развевались паруса яхты…

Не хотел, чтобы о нем что-либо знали — ни имя, ни место рождения. А, может быть, какая-то суеверная убежденность преисполняла его — он думал, что если люди узнают что-то о нем, то помешают ему осуществить его мечты, украдут его душу… Наверное, большая сила была нужна ему, чтобы он каждый день прикрывал свою красоту ужасающей безличностью, чтоб заменил свое прекрасное имя на ничего не значащее «Жоро», чтобы своему крепкому здоровью приписал множество болезней, а своей ловкости — неуклюжесть, и ходил как сумасшедший, по крутым крышам, рискуя жизнью…

Сам это делал и был готов драться за это, чтобы быть никем, никаким, и чтобы никто не интересовался им. Самое удивительное было то, что до сегодняшнего дня никто не стал разыскивать его.

«Действительно ли он все свои долги заплатил? — спрашивал я себя. — Действительно ли никому он не нужен?»

Пока Кириллов с Крыстановым обсуждали мой план, я сказал: «И все-таки совсем несправедливо то, что у него отняли единственную возможность стать другим». «Едва ли, — улыбнулся Кириллов. — Подобные типы не меняются». Тогда я вспыхнул: «Не понимаю этого скептицизма… Верим чему угодно, любой машине, созданной человеком (хотя машина сотни раз подводила человека), а как раз этому человеку, над которой вселенная трудилась сотни тысяч лет, мы не верим. Мы даже радуемся, когда он срывается. Вот, думаем, этого мы и ожидали».

Я предполагал, что встреча с родителями Жоро будет мучительной. Их маленький домик белел среди небольшого сада. К каждому дереву, к каждому цветку здесь притрагивалась заботливая рука. Цементные дорожки, недавно вымытые, излучали успокаивающую прохладу…

Меня встретил уже тронутый годами худощавый мужчина. Улыбнулся мне любезно, смерив меня взглядом из-под очков:

— По какому вопросу?

Я показал ему удостоверение, он кивнул:

— Его здесь нет, — еле выговорил он.

— А вы как угадали, что я насчет вашего сына?

— Проходите, — не ответил он мне на вопрос и повел меня к миниатюрной беседке, где могли разместиться лишь два человека. «Здесь, наверное, играют в нарды», — подумал я.

— Только тише, — предупредил меня мужчина. — Моя жена больна, не хочу, чтобы она поняла…

— Что? — я посмотрел ему в глаза.

Мужчина опять не ответил, только кивнул головой.

— Я его предупреждал, предупреждал, — простонал он. — Это добром не кончится…

— Что вам известно о нем?

— Ничего, — резко ответил он. — Ничего… Но это не так уж мало — ничего не знать о своем единственном сыне.

— Да, — сказал я.

— Он нас бросил, товарищ! — проплакал отец. — Он нас до такой степени ненавидит, он нас не хочет видеть.

— Почему?

— Он к большому стремится, а мы — люди маленькие… Что могли, сделали, — он развел руками. — Всегда был сыт, обут, всю душу ему отдавали… Чего ему не хватало?

Из дома вышла толстая, опухшая женщина, взяла стул и направилась к нам…

— Однажды он нас проклял, — прошептал мне отец. — «Раз вы боитесь выйти из своей тени, — сказал он нам, — так умрите в ней».

Женщина спросила своего мужа о чем-то взглядом, он слегка кивнул ей, вздохнув, она рухнула на стул.

— Вы к нему никогда не обращались? — спросил я.

— Нет, не обращались, — пожал плечами отец.

— Вот, что я вам скажу, — предупредила меня мать, — если у него долги, пусть сам рассчитывается. У нас ничего нет.

Я вынул сберкнижки Жоро и бросил их на стол.

— Вот, — сказал я. — Это осталось от него.

— А он? — они поднялись, я растаял под их взглядами. — Где он?

Как мог я сказать им, что их единственный сын давно лежит в холодильной камере где-то в Медицинской академии, окоченевший, уже высохший от мороза, и что до вчерашнего дня никто не знал, кто он и откуда?

— Вам необходимо поехать со мной, — я встал из-за стола.

Женщина опустилась на стул, закрыла лицо руками и заплакала.

— Не хочу… Никуда не поеду…