Мальчик появился неожиданно, быстро, словно пуля. Одна штанина его пижамы болталась пустой, однако, он так стремительно летел на своих костылях, так неустанно ходил по садику, что его пустая штанина казалась лишь недоразумением…

Я гулял с Иво, катая его в коляске, и ждал машину. Мне предстояла командировка — я так давно не бывал в командировках.

После того, как сын успешно вышел из трехсуточной комы, все сестры и врачи удивленно смотрели на него. По всему было видно, что он опроверг их прогнозы. Они были очень внимательны с ним. «Теперь тебе остается бросится бежать по коридорам, — смеялись они, — а нам-то за тобой не угнаться». Они смеялись, но я был убежден, что это скоро случится, что мы вернемся домой, забудем этот выскобленный до бела мир больницы. Потом Иво сам будет приходить на диализ, как все остальные больные, вернется к жизни…

Много раз я просил его встать, выпрямиться и сделать всего несколько шагов. Но он лишь кивал головой, не желая показать необъяснимый ужас в его глазах: «Лучше быть целым в коляске, чем на земле со сломанными костями…»

Напрасно я его обнадеживал.

Мы с Иво сидели в больничном саду и наблюдали за мальчиком, который буквально летал на своих костылях. Калека, он был прекрасным в своем неукротимом стремлении жить: тело его струной вытягивалось и так выбрасывалось вверх, словно он собирался перепрыгнуть через ограды больницы. И ни на миг не останавливался. В этот ранний утренний час, когда больница только пробуждалась, он мстил ей за свое несчастье, за отчаяние, за те дни и ночи, когда тело его корчилось от боли.

Мы оба наблюдали за мальчиком с молчаливым восхищением. Мне хотелось предложить сыну: «Давай и мы!» — однако я боялся произнести эти слова. Вцепившись в ручки кресла, сын приподнимался, увлеченный напористым бегом мальчика, машинально повторял его движения, словно собирался броситься вслед за ним… Нечаянно как-то наши глаза встретились. «Ну, что?» — спросил я его.

— Да, — ответил он приглушенно. — Да… Подожди…

Когда мальчик на костылях быстро скрылся из виду, сын оглянулся по сторонам — не смотрит ли кто на нас? — и с нетерпением напомнил:

— Давай… Побыстрее…

Я подхватил его под мышки, помог выпрямиться, он замахал неуверенно руками, ища опору, все еще не доверяя своим ногам. Я схватил его руку и ощутил, как пальцы цеплялись с ожесточением за мою кисть, будто хотели разорвать ее. Его тело дрожало… в неудержимом, паническом страхе.

— Вперед! — приказал я ему.

Он сделал шаг, вытянув шею, приподняв голову, зажмурив глаза, будто пронзенный болью или невыразимым удовлетворением. Я подтолкнул его легонько, он сделал еще шаг, потом еще, но в тот момент, когда я уже собирался похвалить его — «Молодец! Вот видишь, и ты можешь» — ноги его зашатались, и он потерял равновесие. Я проследил за его взглядом: две санитарки с баками шли навстречу нам, они шли за завтраком. Иво смотрел на них с ненавистью и ужасом.

— Не могу! — простонал он. — Ты слышишь? Быстро… коляску!

Я поддался его панике, потащил его назад, ноги его волоклись по песку… Я усадил его в коляску, а сам еле дотащился до скамейки. Мимо нас прошел мальчишка на костылях…

Сын со слезами в глазах смотрел ему вслед. Он плакал от бессилия, в глазах горела зависть. А кому он завидовал?..