Я шел домой. Со мной что-то происходило. Мне казалось, что я весь растворился в теплом воздухе, и от меня остались одни глаза… Мир стремительно двигался навстречу мне. «Как нам с ним разминуться?» — я встал и зажмурил глаза. Словно мои ноги застряли в чем-то, и я не мог сделать ни шага вперед. Наверное, нужно было сначала пустить в ход заевшие в моем мозгу шестеренки.

Я попробовал ответить себе на вопрос: «Кто я? Куда я иду? Что делал вчера? А до этого». Так я вспомнил о девушке. О Петранке Маричковой… Странное имя. Надо было звонить ей. Куда-то сюда… Наверное, в верхний карман пиджака я пихнул листочек с ее телефоном, прежде чем побежал в больницу. Листочек был на своем месте. Теперь оставалось, чтобы я верно записал цифры… и чтобы в Софии другая Петранка Маричкова не проживала.

«Может быть, завтра… — думал я, подходя к телефонной будке. — Зачем откладывать? — продолжал я свои размышления. — Все равно, ребятам уже все надоело. Я живой и могу! Я живой и могу!» — повторял я про себя, пока набирал номер, пока ждал, чтобы услышать в трубке светлый, лучезарный голос девушки.

— Да! — среди пискотни и треска послышался совсем другой голос — измученный, убитый и отчаянный, медленный. — Да? — я был готов извиниться, настолько отличался этот голос от голоса, который я ожидал услышать: «Извините, ошибся!» — и повесить трубку. Но в этот момент в моем ухе настойчиво зазвучало: «Кто это звонит? Кто там?»

— Это я. Хочу встретиться с вами…

— Отлично! — пропела она, на другом конце провода происходила неожиданно быстрая перемена. — Где вы меня будете ждать?

— Где вы скажете, — пробормотал я. — Где вам удобнее…

— В кафе гостиницы «София»?

Я призадумался: довольно далеко от того места, где я находился сейчас — но все-таки не мог предложить ей пошлую встречу «на углу, возле пекарни», или гнать ее по улицам города в этот поздний час…

— Отлично! — согласился я. — Можно…

— А как я узнаю вас? — спросила она, и я почувствовал, что в эту минуту увидел ее лицо: с каждой минутой оно хорошело…

— Но ведь… — я заикнулся. — Мы были знакомы…

— Наверное, — засмеялась она, — только вы забыли сказать свое имя.

— Верно, — вздохнул я, и в этот же миг меня схватила боль. — Я буду в бежевом костюме… — успел сказать я и сразу повесил трубку, чтобы она не услышала моего стона и прислонился к стенке будки.

Опоясав мою грудь кнутом, боль глубоко вонзилась в меня и сжала. Горло отнялось, я не мог дышать. Сердце остановилось. Я закрыл глаза и стал ждать. По лицу тонкой струйкой текли холодные и чужие капли пота. Вытер их ладонью, и это движение ослабило жестокое кольцо, сжимающее мою грудь. Медленно, осторожно я перевел дух. Открыл глаза… Старомодно одетый старичок наблюдал за мною с сочувствием. Спиной я толкнул дверь.

— Вам что-то плохое сообщили? — спросил старичок.

— Наоборот, — я попробовал улыбнуться. — Чрезвычайно хорошая была весть.

— Ну да, — кивнул старичок. — Во всем мера нужна… Не помочь ли вам?

— Что вы! — я легко поклонился ему. — Благодарю вас.

И пошел. Двигался я внимательно, почти ощупью, чтобы не спровоцировать опять боль. «Ну да, — рассуждал я. — Этого можно было ожидать. Трое суток — только кофе и сигареты…» На улицах и в троллейбусе люди смотрели на меня удивленно.

В кафе «Софии» я нашел свободный столик, повалился на стул и весьма бодрым голосом заказал официанту коньяк и кока-колу. Смешал принесенное и выпил. Воспоминание о жгучей боли не покидало меня. Алкоголь приятно обжег внутри, расшевелил мою застоявшуюся кровь, взболтал ее. Я немного пришел в себя. «И почему я ей свое имя не сказал? — стал корить себя я. — И как описал себя: «в бежевом костюме» — ей теперь хоть бы до завтра меня найти… А может, и не придет…»

Девушку я увидел издалека. Она пробиралась торжествующей походкой. Каждый изгиб ее стройного тела танцевал при этом. Только это проклятое выпирающее плечо…

— О, это вы! — воскликнула она и устроилась напротив меня. Всмотрелась в мое лицо. Взгляд ее был озабоченным.

— Да, это я, — пробормотал я невнятно.

— А вы в этом уверены? — она наклонилась ко мне и еще пристальнее всмотрелась в меня.

— Ну, — пожал я плечами, — не очень-то, но все-таки…

— А вам давно не приходилось смотреть на себя в зеркало?

— Давно, — я провел ладонью по лицу, и она застряла в жесткой, как металлическая щетка, бороде. — Извините, но у меня не было времени.

— Что вы важничаете? — грустно покачала она головой и подала мне свое зеркальце. — Лучше посмотрите на себя…

Из зеркала на меня смотрело совсем незнакомое лицо: огромные мешки под глазами, налившиеся кровью белки, сморщенная на скулах кожа, испещренная белым борода, а седые волосы в моем чубе блестели как-то неестественно, словно стальные нити. Взгляд был тяжелым, будто я только что встал из-под наркоза. «Да-а, — я был сокрушен, — этого следовало ожидать…»

— Ну, и что тебе не нравится во мне! — пожал я плечами, возвращая зеркальце девушке. — Красив, как принц…

— Упаси бог! — дернула она себя за лацкан и тихо спросила. — Что случилось?

— У меня большие неприятности, — махнул я рукой.

— Оно и видно. Уж больно похожи вы на потерпевшего кораблекрушение.

— Точно, настоящий потерпевший…

— Давайте! — хлопнула она ладонью по столе.

— Чего? — удивленно посмотрел на нее я.

— Идемте! — отрезала она. — Здесь же вам нельзя оставаться.

— Это обязательно? — откинулся я небрежно.

— Если останетесь здесь, то спустя немного вы уснете на столе. Персонал вызовет милицию, и вас запихают в вытрезвитель.

— Так далеко?

— Это не так уж далеко, — успокоила она меня. — У вас физиономия, как после недельного запоя. А если еще дохнете — все в обморок упадут. У вас нет выбора… Вставайте!

— Убедили, — сказал я и бросил на стол пятилевовую банкноту. С трудом привстал. — Идем…

Девушка ловко просунула руку под мой локоть, и мы пошли. Коньяк уже пробрал меня, и я еле удерживал равновесие, словно спускался по мягкому снежному склону, и лыжи несли меня… «Сейчас только не хватало, — подумал я, — чтобы меня начальство увидело…»

Однокомнатная квартира, в которую мы вошли, была похожа на сумрачную коробку, битком набитую старой мебелью. Петранка бросила мне полотенце, разорвала упаковку допотопного «Жилета», мода на эти бритвы прошла еще десять лет назад, и приказала:

— Иди в ванную!

— Ну, попался тебе слабый человек… — пробормотал я, а сознание мое исподволь отметило: «Слишком быстро перешли мы на «ты»!»

Я открыл кран, подставил голову под прохладную струю. Зажмурил глаза… Вода, ласковая и мягкая, как будто проникала в мою плоть и размывала давно накопленные пласты усталости, ужаса и отчаяния, размывала их и уносила в веселым бульканием в трубы.

Я пришел в себя. Петранка подала мне нераспечатанную коробку с одеколоном. Я вскрыл упаковку, открутил крышку флакона, и всей грудью глубоко вдохнул аромат одеколона.

— У меня такое чувство, будто обворовываю кого-то, — сказал я ей.

— Что? — удивилась она.

— Это, — я кивнул на одеколон, — очевидно, было приготовлено для какого-то другого человека.

— Как раз для тебя, — улыбнулась она.

— Этой безделушке, — я поднял бритву, — уже десять лет, а мы не так уж давно знакомы с тобой…

— Ты ничего не понимаешь… Все это приготовлено для мужчины, который придет…

— Но я не тот…

— Напротив! Я всегда ожидала, что мужчина, который придет, скажет эти слова.

— Будет лучше, если я скажу тебе за чем пришел к тебе.

— Может, поужинаем сначала, — с баловством наклонилась ко мне девушка и, уже идя на кухню, спросила: — Ты согласен со мной?

— Куда мне деваться? — попробовал я пошутить, однако грязненькая мысль: «Что ты заигрываешь?» — пронзила мой мозг, и улыбка замерзла на губах.

Я закрыл глаза, расслабился, припоминая знаменитую фразу одного из моих коллег: «Все вытерпим, но дело сделаем». «Точно, — произнес я, — все вытерпим…» Кажется, я впал в забытье. Многое, что случилось позже, я как-то трудно припоминаю, словно в тумане все скрылось. Девушка приносила с кухни различные блюда, а я говорил себе: «Ах, какой сон! У кого что болит, тот о том и говорит!» Притом каждый раз, когда входила ко мне, она была в различном туалете. «Что с ней происходит?» — думал я. И что я только ни делал, чтобы остановить неустанное нашествие блюд, чтобы вырваться из этих нелепых сновидений.

Наконец-то я вроде проснулся. Стол передо мной был накрыт пустыми тарелками. «Выходит, это не было сном», — подумал я. Петранка улыбалась мне, наряженная в белую блузку с бантами.

— Слушай, — сказал я, — думаю, что мы не на гастрономическом торжестве… или на модном ревю…

— Ты прав, — согласилась она.

— Так что вернемся к делу, — продолжил я. — Тебе известно, где я работаю?

— Известно. Ведь ты приходил к моей начальнице… — Она была удивлена твоей интеллигентностью.

— Сомневаюсь в этом. Так вот что… Я разыскиваю одного человека. Мне стало известно, что ты его знаешь, — я вынул фотографию и показал ей.

— Да, — заикнулась она, дернулась, будто испугалась фотографии, посмотрела на меня с сожалением и шепнула. — Я знала… Еще тогда могла помочь вам…

Пространство между нами стало холодным: она опять говорила со мной на «вы».

— Вы что, знали зачем я заходил к вам… тогда? — спросил я.

— Нет… Но я была уверена, что могу вам помочь. Я это ощущала… Только нужно было со мной поговорить… Пригласить на чашечку кофе… Но вы пролетели мимо. Предпочли бегать туда-сюда, бегать… Вместо того, чтобы поговорили со мной… Эти жалкие мелочи… пустые задержки… И долго вам пришлось бегать?

— Долго, — признался я. — Изнемогаю уже…

— Оно по вам и видно, — вздохнула Петранка. — А могли бы и не делать всего этого.

Ее голос опять зазвучал приглушенно, как-то подчеркнуто изысканно и отдалял нас друг от друга еще больше.

— Ну, к делу вернемся, — настоял я на своем. — Вы его знали?

— Очень хорошо, — откровенно посмотрела она на меня.

— Но что-то не вышло, так?

— Ничего не получилось… Каждый его шаг сопровождался неудачами.

— Почему?

— На нем слишком ясно было написано, что не ради меня он приходит ко мне. Для него я была, как вам сказать, всего приятной встречей. Случай в лесу. Через меня он мог бы бросить якорь в Софии: прописка, квартира, всегда теплая еда на столе… И ему бы недорого вышло… Понимаете вы, какую элементарную выгоду он мог извлечь из меня?

— К сожалению, да.

— С ним невозможно было разговаривать. Он был зациклен на простейших вещах: жилье, пище, зарплате. Он был привязан к ним, ну, как вам объяснить… как собака к забору, очень короткой цепью, ничего другого не видел, ничего другого не знал… Однако, свой забор защищал когтями и зубами.

— Да, да, — нервно стукнули мои зубы, девушка посмотрела на меня. — А вы знаете, — пояснил я, — я весь избегался ради этого человека…

— Из-за него все обычно бегают, — язвительно начала она, — однако…

— Да, — быстро остановил я ее, боясь того, что наш разговор может уйти в сторону. — Я допустил тогда большую ошибку, не расспросив вас о нем. Прошу вас… Если хотите помочь мне, расскажите мне все, что вам известно об этом человеке. Абсолютно все… Даже и то, что вы считаете не таким уж важным…

— Хорошо, — кивнула она и откинулась на спинку дивана, поджав ноги под себя. — Все-таки спрашивайте меня… не знаю с чего начать?

— Как его звали.

— Коста Леков Гоголешев…

— Что? Какой Коста… — от неожиданности я привстал и уставился ей в глаза.

— Коста Леков Гоголешев, — повторила она спокойно. Его адрес в Софии: улица Стралджи, 428…

— Подождите, — попросил я ее, достал блокнот и, пока записывал ее слова, спросил. — А Жоро? Ведь все знали его под этим именем.

— Это его псевдоним. Что-то вроде… торговой марки.

— По-вашему, для чего она понадобилась ему?

— А черт его знает. Он ко мне пришел Жорой. Так он знакомился. Ему было неприятно, когда я обращалась к нему с его подлинным именем. Он был влюблен в свой псевдоним.

— Как долго он работал у вас на предприятии?

— Около полутора лет…

— Почему Жоро никто не знает на предприятии, ни кадровичка, ни кассирши?

— Они и в глаза его не видели. Я подала его документы. Мы вместе с ним заполняли. Тогда и познакомилась с ним. Оттого и знаю его настоящее имя. Я за него получала его зарплату.

— И бригадиры тоже не знают его…

— Он самостоятельно работал. Настаивал на том, чтобы работать одному. А это вам зачем? — она неожиданно кивнула на мой блокнот.

— Как зачем? — с недоумением посмотрел я на нее.

— Вы хоть видите, что пишете? Может, попробуем так? — она взяла магнитофон с полки и поставила микрофон перед нами. — Так лучше, да?

— Вы уверены в этом своем аппарате?

— Этот «аппарат» — «Хитачи», — улыбнулась она.

— Хорошо, — захлопнул я свой блокнот. — Жоро… то есть Коста, где родился. Откуда он приехал в Софию.

— Из Хасково. Там живут его родители.

— А почему он ушел с вашего предприятия? Другую, лучше оплачиваемую работу нашел?

— Моя начальница перестала верить его справкам.

— Каким справкам?

— Не выходил на работу по болезни.

— Не очень-то он на больного был похож.

— А он и не был больным. Но через разных сестер и врачих он себе их устраивал.

— Он за ними ухаживал?

— Особо не старался, но они воображали себе многое… Ну, иногда приходилось ему жертвовать собой. Не было выхода!

— И часто он «болел»?

— Да… особенно летом. Он работал на частных стройках. Необходимо было оправдывать свои отсутствия.

— Значит, справки… — призадумался я, пробуя связать как-то болезненную бледность Стажеришки, липовые бюллетени Жоро с огромной дозой снотворных таблеток в его желудке…

— Мне кажется, что вы зря с ним время теряете, — отвлекла меня от этих мыслей Петранка. — Он давно уже где-то в другом месте… Далеко от нас.

— Да, — я посмотрел на нее внимательно. — Он так далеко от нас, что вы не можете себе представить… Но это совсем недавно случилось, всего несколько месяцев назад…

Она никакого внимания на мой намек не обратила и рассеянно махнула рукой:

— Он давным-давно в другую игру играет…

— Почему вы так думаете?

— Потому что он сумасшедший… Вдолбил себе в голову, что будет жить не сегодня, а завтра… Жертвовал всей своей сегодняшней жизнью для того, чтобы жить завтра… Абсолютный скряга: в одной и той же одежонке и зимой, и летом, ест что попало, где попало, только бы подешевле… Иногда говорил мне, что если бы мог ни есть, ни спать, так с утра до вечера работал бы, чтобы копить эти проклятые деньги.

— А много денег ему хотелось накопить?

— Никогда не уточнял. Он мечтал о роскошной квартире и шикарной вилле, обставленных по каталогу, мечтал о престижной машине и яхте… Обо всем том, о чем мечтают только более зажиточные люди. А он был беден. Начинал с нуля. Шансы… сами понимаете.

— С тех пор, как покинул ваше предприятие, он вам не звонил?

— Нет.

— А вы… Вы его не пробовали разыскать?

— А зачем он мне? — откровенность девушки была полной. Она нагнулась ко мне. — Я правду вам говорю, с тех пор, как он перестал ко мне приходить, я успокоилась.

Наступило молчание. Как будто мы уже все рассказали о Жоро. И не только о нем. Я чувствовал себя бесконечно усталым. Чего только не делал, какие только планы не строил чтобы докопаться до сути этого человека, до его личности. А вот сейчас докопался, а радоваться — нет сил. Все, что узнал, было так тривиально, так глупо, что не хотелось и думать про него. Усталость давила на меня все жестче. «Только бы не упасть, — думал я. — Только бы не уснуть…»

— А, может быть, вы сварите мне кофе? — улыбнулся я.

— А не взорвется ли ваше сердце?

— Ну, и пусть взорвется, — ответил я. — Для чего оно мне? Без сердца, может быть, мне будет легче.

— Ну, не шутите с огнем!

— Хорошо, — вздохнул я. — Все-таки подумайте… Может быть, что-то важное забыли…

— Что? — она осмотрела комнату, словно что-то искала, взгляды наши встретились, она опустила голову: — Такой красивый, господи, такое одухотворенное и открытое лицо… А как подумаю: какую мелкую, невзрачную игру он вел… Это ему дико не шло! В то мгновение, когда узнала правду, я была потрясена. Это… как вам объяснить, все равно, что увидеть хромую балерину на сцене.

— А вам он ничего не оставил? — вздохнул я.

— Нет, — с горечью улыбнулась она. — У него не было привычки оставлять. Он обычно брал.

— И все-таки… Адреса, телефонные номера… Блокнот…

— Блокнот! — махнула пренебрежительно Петранка. — Это для него неслыханной расточительностью было бы. Если ему приходилось что-то записывать, то он это делал на трамвайном билетике. Однако, — она застыла, — подождите… Подождите! — она стала быстро перебирать кассеты на полке, вынула одну из них, посмотрела на нее на свет и вставила в магнитофон. — Вот… совсем случайно он мне оставил.

— Эту кассету?

— Нет, подождите, — она нажала на кнопку, и в комнате загремел вялый, но довольно энергичный, подчеркивающий каждое слово мужской голос: «Вполне возможно, что я идиот, но это вам не дает право…» Послышался шум, затем тихая музыка…

— Что это? — от волнения я потерял голос.

— Это его голос.

— По какому поводу записано?

— Без повода. Наверное, не знала, что делать, и записала его. То, что вы услышали, — одно из любимых изречений, когда, по его мнению, его за дурака принимали.

— И вы тоже так к нему относились?

— Он очевидно так думал. Ему не верилось, что я замуж за него не собираюсь.

— Наверное, вы очень дорожите этой кассетой? — спросил я несмело, взгляд девушки был несколько недоуменным, и я уточнил. — Все-таки, это единственная вещь, которая от него у вас осталась.

— Я забыла про нее, — ответила Петранка. — Да и не хочу вспоминать о потерянном времени. Все равно, что у тебя было желание пойти куда-то, чтобы посмотреть что-то прекрасное, ты так долго шел и наконец — ничего…

— А вы мне дадите эту кассету?

— Что мне жалко что ли… Вот, возьмите и другую, с вашей записью…

— Благодарю, — с трудом я поднял руку, чтоб сунуть их в карман. Воздух словно был из жести, я едва преодолевал его сопротивление. Еще минуту побыть мне здесь, в этом девичьем уюте, — подумал я, — и с этими яствами в желудке и уснул бы сразу». Но все-таки неприлично сразу уходить. «Напился, наелся, и сразу смываться, — тоже нехорошо…» Петранка будто ощутила мои терзания.

— Вы… только ради него пришли ко мне? — спросила она.

— Нет, конечно, — попробовал я убедить ее взглядом. — Не только ради него…

— Это уже кое-что, — грустно улыбнулась она.

— Я не раз собирался вам позвонить, — начал я скороговоркой, но задохнулся. — Даже позавчера… когда вам на работу звонил… я вообще не знал, что Жоро был вашим знакомым. Мне просто было приятно.

— Это правда? — неуверенная улыбка украсила ее лицо, оно похорошело, а в глазах ее, мне так показалось, появились предательские капельки…

— Я это вам честно говорю! Мне так хорошо было, что даже испугался… И поспешил положить трубку.

— Почему? — проплакал ее голос.

— Я испугался за себя, что могу поддаться искушению. У нас обычно так получается… Без ног остаешься от беготни, а если поддашься искушению свернуть в отрадный уголок, потом тебе еще сильнее придется бегать. А я больше не могу… Никаких сил не осталось. И не так уже я молод.

Слова эти застряли у меня в горле. Воздуха, наполняющего легкие, оказалось недостаточно, чтобы вытолкнуть наружу.

— Ну, мне пора, — только это я смог выдавить из моего горла.

— Это невозможно, — покачала она головой.

Я пожал плечами: «Почему?»

— Не продержитесь долго на ногах…

— Такси…

— И до такси вам не дойти.

— А я попробую…

— Останьтесь у меня, — проплакала она. — Я на кухню пойду. Но буду знать, что вы здесь, что существуете… что все это правда.

— Не навоображали ли вы слишком много? — язык мой стал толстым, и в этот миг я понял, что засыпаю. Голова опустилась, я вздрогнул. Девушка придерживала меня за плечо, чтобы я не стукнулся лбом об стол.

— Вот, — она улыбнулась мне.

— Телефон… — захрипело мое горло.

Я смотрел на нее угрожающе, готов был даже возненавидеть ее только за то, что она внушала мне, что сейчас у меня другого выхода нет. Тем более, что она была права.

Она подала мне телефон, наклонилась ко мне и мстительно жуя слова, со слезами в голосе спросила:

— А вам запрещают?

— Я… — я напрягся, — мне надо быть там…

И пока я набирал номер такси, в моем сумрачном сознании словно зигзагом далекой молнии блеснуло: «Ну, а если что-нибудь с Иво… сейчас… и трезвонят дома… меня там нет… Господи!» Я знал, что из себя представляет этот полуночный угрожающий телефонный зуммер. Знал также, что если бы я находился сейчас дома, и меня бы вызвали этой ночью, я все равно был бы не в состоянии добраться до больницы. Знал, что я труп. Настоящая тряпка. И несмотря на все это, я подал трубку девушке и кивнул ей: «Давай!»

И на этом лента моих воспоминаний обрывается.