Трое суток в коме… Мозговые судороги сотрясали тело сына: он то метался по койке, то замирал в странных, уродливых позах, они то искривляли его пальцы, то схватывали и мучили его лицо. Я стоял и смотрел.

И, наверное, я умер бы от тоски — я не мог бы, действительно, не мог бы вынести страдания своего ребенка, если бы в эти критические минуты с нами не было Бати. Он спал где-то на этажах, однако, стоило мне прийти в перевязочную, стать в дверях — у меня больше не было голоса, не было сил даже кивнуть в сторону палаты сына, — сестра брала трубку, и мой друг прибегал, кое-как накинув на себя халат. Делал какие-то, видимо успокаивающие уколы в безжизненную плоть мальчика, объяснял мне: «Диализ заодно с ядами вытянул очень много микроэлементов, сейчас в его крови полный хаос и поэтому мозг реагирует… Ты не бойся! — добавлял он, хотя и неуверенно. — Положение сложное, но опасности нет…» Какой опасности — он не уточнял, а я не спрашивал.

Вопреки его заверениям на второй день нас перевели в отдельную палату. Я уже знал, что это означает. Дежурные врачи только посматривали на температурный лист и спешили уйти. Как будто самое важное было то, есть ли у него температура… «А ведь все как будто нормализовалось! — кусал губы я. — Он начинал поправляться!». А из ума не выходили слова Бати об микроэлементах. Во мне все сильнее укреплялось поражающее своей механической холодностью представление о человеке, как о колбе, из которой можно отливать или доливать в нее. Так, в бессознательном состоянии, я вез сына на диализ и обратно. Вез его с опущенной головой. Не хотелось видеть полные ужаса взгляды, сопровождавшие меня.

Сын лежал неподвижно, закатив глаза, страшно разинув рот, готовый поглотить весь мир без остатка и выплюнуть его.

Я стоял и смотрел. Мне некуда было идти, я просто не мог уйти, спастись от этого ужаса; даже если бы вглубь земли зарылся, этот кошмар все время стоял бы перед моими глазами. Я судорожно курил в туалете — единственном для меня кратковременном убежище в эти дни, — курил сигарету за сигаретой, пока не закручивалась голова, пока в голове как искорка не мелькала мысль — «А если сейчас именно в этот момент…» И я бросался в палату, молясь: «Только бы… Только бы застать его живым!..»

Он был на месте, тяжело и безнадежно распластавшись на койке, оскалив зубы всему миру. Я присаживался к нему, сжимал до боли ладони, и сгорбившись, молился: «Только бы до утра дожил! Тогда у врачей появится шанс помочь ему чем-то!» Однако стоило лишь посмотреть на его пепельное лицо, как я понимал, насколько бессмысленна моя мольба и думал: «Еще час бы, еще десять минут, еще миг…» В тот момент, когда я шептал «Еще… еще…», я ощущал, мгновение уже ушло и тогда, растерявшись, в каком-то тупом оцепенении повторял: «И следующее мгновение, и следующее, и следующее…» — словно считал. И когда я видел, что грудь мальчика вздымается, пусть с трудом, с хрипами, но вздымается, во мне укреплялась вера, что бессмысленное на первый взгляд повторение «и следующее…» — это то магическое заклинание, которое сейчас толкает его кровь и вливает энергию в его тело. Пусть за один-единственный удар его сердца, но я сейчас молился за этот удар, ждал его, остолбенев, он глубоко отзывался во мне, сотрясал меня, как подземный толчок, и я благодарил провидение, благословлял его. Без этого мгновения и без этого удара не было бы следующих.

В самые тяжелые минуты, когда все существо сына вытягивалось, словно с ужасом отстраняло протянутую к нему руку смерти, когда каждой клеточкой своего тела он кричал о помощи, я ничем не мог помочь ему, кроме своего присутствия, безрассудно повторяемого заклинания-просьбы: «Еще… еще, мой мальчик… Останься живым… Еще…» Не хватало сил добавить «И все будет в порядке».

Время играло не в мою пользу. Теперь оно превратилось в угрозу, нацеленную на тот миг, когда сын все еще дышал. Мне хотелось растянуть как-то этот миг, сохранить его навсегда. Слепо и преданно верил я в него и лишь в него.

Когда кризисы проходили, я, чуть дышавший, оставшись без капли сил и мужества, спрашивал себя: «В чем смысл этой минуты, этого часа, когда ты молишься, раз не приходит долгожданное облегчение?» Но этот вопрос не истощал меня, а наоборот — прибавлял сил, возрождал мое желание бороться, жить. Таким образом, я постепенно приходил к мысли, что именно надежда на мгновение — подлинный смысл нашей жизни. Без этой надежды мы бы не строили планы, мы ничего бы не делали. Поэтому каждая искра, высеченная кремневым механизмом времени, для нас бесценна и несравненна.

Вдруг неожиданно мой сын, три дня лежавший без сил, поднялся на локтях и с закрытыми глазами, все еще в бессознании, стал кричать:

— Ивайло Асенов Петков… Ивайло Асенов Петков…

Так стремительно он сообщал свое имя врачам, когда им было необходимо заполнять свои протоколы. Но сейчас сын кричал настойчиво, кричал властно из мрака своей преисподней, словно вбивал в голову кому-то свое имя, словно спорил с кем-то, словно единственное, что все еще мог противопоставить небытию — это имя свое. «Господи! — думал я. — Кто знает, перед какими комиссиями сейчас он находится и какие протоколы заполняют они там».

Через час он наконец-то пришел в себя и открыл глаза. Я ощутил их лихорадочный жар. Он смотрел на меня, не моргая; я не был уверен видит ли он меня и боялся шевельнуться. Спустя некоторое время его взгляд начал двигаться, обошел нерешительно комнату, аппаратуру, потом еще раз и еще быстрее. «Где я? — приподнялся он. — Где я?»

Я присел к нему. «Ты здесь, Иво! Со мной… — вдалбливал я ему, обнимая легко его плечики и прижимая к постели. — Это я, твой отец…» Однако то ли слова мои не доходили до него, то ли он не верил мне, но он все более ожесточенно подымался, и с нарастающим ужасом в горле повторял: «Где я?..»

Наконец его взгляд остановился на моем лице, боязливо ощупал его черты. Ивайло закрыл глаза, как будто хотел припомнить, как я выглядел, опустился на постели и притих, уставившись в потолок.