Мы с Батей сидели в туалете — единственное место в больнице, где человек спокойно мог выкурить сигарету — и тихо вели разговор. Вдруг дверь нерешительно приоткрылась, и мы поспешили потушить сигареты. К нам как-то неловко приблизился лучший уролог, как мне раньше его представили. Я с нетерпением ждал его возвращения из Парижа: хотел узнать результаты биохимических обследований моего сына.

— Добро пожаловать! — пожал я ему руку. — Какие новости?

Врач не ответил, присел, начал рыться в сумке, вынул какой-то бланк и подал мне.

— Вот, — сказал он. — Но своей жене обязательно другое скажите. Хронический нефрит или пиелонефрит…

— Почему? — я смотрел на него с удивлением. — Я вас не понимаю…

Батя взял бланк из моих рук, всмотрелся в густо написанные строчки и переглянулся с врачом.

— Переведи мне, — глухо сказал я, так как в горле у меня пересохло. — Что там написано?

— Глумеронефрит субакута, — опередил его врач, и так как я продолжал смотреть вопросительно, пояснил. — Плохо… Очень плохо… Самое плохое… субострый нефрит…

— Звучит как-то невиннее, чем острый, — попробовал пошутить я, хотя весь оцепенел.

— Только звучит, — пожал плечами врач, застенчиво опустив глаза. — Вот…

— И никакого выхода нет? — спросил я.

— Какого выхода? — чуть ли не с возмущением посмотрел он на меня, но его взгляд встретил глаза Бати, и врач, опустив голову, промямлил. — Только себя обманываем, что делаем что-то. В Париже я видел людей, которые живут с искусственными легкими. Гиблое дело! Зачем живут, я вас спрашиваю, какая от этого польза?

Я смотрел на него, слушал и не верил своим глазам. Все я ожидал, но таких слов от врача… Уролог ощутил холодную неприязнь, которая вырастала между нами, выпрямился и замахал руками:

— Вот… это все, товарищи… Чем мог — помог…

И поспешил уйти. Мы с Батей долго смотрели ему вслед и молчали.

— Оставь ты его! — промолвил он. — Он думает, что я не знаю его… Блатник!

— Но это, — кивнул я на бланк. — Из Парижа…

— Хоть из Нью-Йорка… Не верь им! Не оставим ребенка.

Я испытывающе посмотрел на него, до сих пор он никогда не обманывал меня, давая пустую надежду.

— И не думай, что он ради твоего сына ездил в Париж, — продолжал Батя. — Или ради нашей медицины? Чушь! Ради своей представительной… испугался. Думает, что я не знаю.

— Что же это получается? — удивился я.

— А то, — еще больше разъярился Батя. — И профессорам больше не верь. И всем остальным там… «букварям». Жулье! Науку они толкают… Чепуха! Не хочется им ни за больными ухаживать, ни на страдания смотреть, поэтому как страусы и зарывают головы в книги, списывают хорошо и потом, смотри на них, — все кандидаты наук. Слово не дадут вставить. По тридцать левов каждый месяц.

Я был ошеломлен. Впервые он так набрасывался на своих коллег. Не пытался ли он таким образом отвлечь меня от кошмарной новости, о которой мы только что узнали?

— Согласно их ученым книгам, — продолжил упрямо Батя, — твоего сына давно надо было списать.

— Списать? — скривил я губы.

— Да, но это неправда… Так нельзя! Если бы все было так просто и ясно, как в учебниках, мы ни на шаг не сдвинулись бы вперед… Если бы человеческий организм был хорошо изученной системой механизмов, его бы доверили слесарям, монтажникам… Но этого нет. И слава богу! Они все только одно знают: чтоб кто-то принял на себя ответственность за диагноз и потом — лечение по схеме… Если результата нет, виноват только пациент — объявляем его бесперспективным. А любая схема — мы хорошо знаем хоть это — убивает надежду. Надо слушать врачей, — ткнул он пальцем мне в грудь, — которые всю свою жизнь больными занимаются. Врачей, как я. Наше кредо: борись! Борись, даже когда нет шансов победить…

Я пожал ему руку. Глухо и откровенно хлопнули наши ладони.

— В борьбе сейчас вся наша надежда, — сказал я. — У нас нет другого выхода…

— Сначала твоему сыну надо выйти из стресса, — начал вразумительно Батя. — Представляешь ты себе, какое крутое вмешательство этот диализ? Ужас!.. Иво преодолеет этот момент, привыкнет. А также и с мыслью, что он должен довериться нашим рукам, чтобы жить… Потом попробуем пересадить ему почку, все попробуем.

— Слушай, — сказал я, — ответь мне честно, эта пересадка, есть ли какой-нибудь смысл в этом?

— В медицинской академии врачу пересадили почку и вот уже четырнадцать лет живет… Если для тебя четырнадцать лет не имеют смысла…

— Но этот случай — единственный, — еле пробормотал я.

— Нет, не единственный… Год назад я участвовал в такой операции. Я взял почку от умирающего. Представляешь себе, что я ощущал, когда нес в руках этот небольшой шарик плоти? Тебе хочется бросить все и кричать… Но как можно бросить жизнь?

— Слушай, — сказал я приглушенно и нужно было напрячь связки, чтобы из них вышел звук, — давно я собираюсь спросить тебя… Почему ты сначала избегал нас и изображал из себя малоумного?

— Когда? — вздрогнул он. — После того, как были получены первые биохимические обследования?

— Да, — ответил я, — именно тогда… И прошу тебя, честно! Ты должен мне этим ответом…

Батя закурил, задумался и посмотрел на меня, прямо в глаза.

— Я еще тогда понял, что вас ждет. Не было сил у меня сказать тебе об этом… Хотелось возненавидеть вас, отдалиться от вас, чтобы не переживать потом ваши страдания, когда понадобится помочь вам… — голос его стал предательски тонким, он глубоко вздохнул и отрезал. — Но теперь мне некуда деваться…