До начала рабочего дня я должен был встретиться со следователем Симеоном Крыстановым, который занимался нашим случаем. Мы знали друг друга с давних времен, я восхищался им и завидовал ему одновременно. Он делал свое дело так же спокойно и легко, как и дышал. Никогда не кричал, не прибегал к недозволенным методам. Его лицо сохраняло добродушное и спокойное выражение даже тогда, когда он смотрел в глаза самым закоренелым преступникам. Посторонний человек подумал бы: «Этот человек беззаботный, даже безразличный». А это было совсем не так. И лучше всего это понимали люди, которые каждый день садились напротив него с единственной мыслью спрятать правду, умолчать о своей вине, если возможно, принизить ее. Он встречал их с улыбкой, разговором о погоде, о последней футбольной встрече. Так, что они сразу начинали смущенно оглядываться. «Куда мы попали?» — или сжимали губы: «Тут какой-то подвох!» — а через минуту они всматривались в себя, проверяя надежность своих хитростей, давно выдуманных уловок. Они механически отвечали на его вопросы, пока с ужасом не понимали, что их версии, которые минуту тому назад казались незыблемыми, как египетские пирамиды, начинают рассыпаться как песочные у них на глазах.

Он говорил мягко, любезно, даже как-то мечтательно. Не ругался, не угрожал, говорил с чувством, я бы сказал, участливо. Он не вытягивал силой признание из подследственного, не осыпал его упреками, чтобы тот сам обвинил себя, просто приглашал его обсудить вместе одну проблему: вот так обстоят дела, дорогой, что ты об этом скажешь…

В начале нашего знакомства я удивлялся: «Какая интуиция!» Позже понял: он отлично знал людей, старался достичь до самых скрытых уголков их души, старательно готовился к каждому допросу (не исключено, и перед зеркалом).

После работы Крыстанов умывался, переодевался и как будто сразу перерождался, будто менял шкуру, становился совсем другим человеком: замкнутый, задумчивый. Только глаза улыбались устало и как будто безразлично. Он поджидал меня у входа, шел рядом и подталкивал меня локтем: «А не выпить ли нам пива, дорогой?».

В пивной он ждал пока поменяют скатерть и, нагнувшись над столом, рассказывал мне, как провел выходные. Если бы кто-то услышал его со стороны, то подумал бы, что этот человек живет единственно ради выходных. Рассказ Симо был немногословным, разорванным, вертелся около одного и того же (если не ходил на рыбалку, то обычно копался в садике на даче). Но и в саду, и на рыбалке, он все время находил что-то такое, что удивительно могло повернуть его мысли в самое неожиданное русло…

А в действительности, сколько незначительными были поводы для раздумья: пшеничное зернышко, луковица, распускающаяся весной почка. Однажды я сказал ему: «Никогда не думал, что ты приходишь в восторг от таких… чуть было не сказал «мелочей», — от таких простых вещей». Тогда он удивленно посмотрел на меня и покачал головой: «От этого, дорогой, в восторг приходят не только дети, а все, кто любит природу. Только она всегда новая, разная… А если когда-нибудь перестанешь приходить в восторг, значит, тебе крышка, ты уже стал стариком, пора тебе прощаться с миром».

Обычно он оплачивал счет: «Ты потерял столько времени, чтобы выслушать меня!» — клал в целлофановый кулек ужин для семьи — около десяти кебапче[4] — «Жена возвращается усталой, не хватает времени на приготовление пищи!» — и мы расходились. Ни слова о работе.

Вот такой человек ожидал меня в своем кабинете, оживленный и взбудораженный как актер, которому предстоит выход на сцену.

— Предлагаю тебе вести разговор, — сказал он. — Ты ее знаешь, у тебя и общие темы есть с ней. Если потребуется, я буду помогать. Анализ, который вы сделали вчера вечером, точный. Я не убежден только в одном, — почему бы ей не сказать, что ее знакомый мертв? Тогда, наверное, ее ничто не будет сдерживать…

— Я категорически против, — прервал я его. — Мы как раз делаем ставку на то, что он живой. Пока они знают, что он жив, они будут разыскивать его всеми способами, будут проявлять активность.

— Подожди! — Крыстанов поднял руку. — Почему говоришь во множественном числе?

— Потому что я уверен, что Розалинда не одна участвовала в этой истории. Подумай только, вряд ли она одна смогла бы поднять такого тяжелого мужчину, перенести его.

— Верно. Но что мы потеряем, если…

— Если они поймут, что он мертв, — продолжил я его мысль, — они тут же скроются. Розалинда обведет нас, как ей это захочется, она способна на это. Причем, некому подтвердить или опровергнуть ее слова.

— Ладно, — кивнул Крыстанов. — Звать ее, что ли?

И пока он звонил на проходную, я разложил документы перед собой.

Розалинда вошла в кабинет усталая и бледная. Было видно, что она не спала всю ночь. «И мы тоже не заснули, — подумал я. — Иногда есть справедливость в этом мире».

— Доброе утро! — я поздоровался с ней сдержанно. — Приходится продолжить наш вчерашний разговор.

— Почему? — вздрогнула она, как будто проснулась. Она вся была настроена враждебно, готовая сопротивляться. Мне уже была знакома эта стойка: змея, поднявшаяся над землей…

— Ну, почему… — я покопался в документах, лежащих передо мной: хотел показать, что будто смущен ее дерзостью.

— Почему? — настаивала она.

Я посмотрел ей прямо в глаза. Она жаждала этого взгляда.

— Потому что вы вчера вечером сказала неправду, — процедил я сквозь зубы.

— Какую неправду? — задохнулась она.

— На этот раз будем разговаривать при свидетеле, — продолжил я, как будто не расслышал ее вопрос, и кивнул на следователя. — Мой начальник. Крыстанов.

— Но о чем? — проплакал ее голос, хотя тело все еще было готово к нападению.

— Все о том же человеке, — показал я ей фотографию.

— Но ведь… вчера вечером, — Розалинда совсем сдалась.

— Вчера вечером вы сказали неправду, — настаивал я. — Вы его знаете.

Она как-то вяло покачала головой. Ее жест мог бы означить и «Бабушкины сказки!», и одновременно «Ну и что?».

— Вы знаете его, и очень хорошо, — продолжил я. — И этот человек много значит для вас. Иначе вы бы не стали ему писать, — я подтолкнул к ней факсимиле письма.

— Это… Это… — заикнулась она и начала стрелять взглядом то на меня, то на Крыстанова. Ей нужно было время, чтобы выдумать новую ложь. — Да, — кивнула она, — я написала его очень давно… Одному моему знакомому. Каким образом оно оказалось у вас?

Она проверяла нас. Хотела знать все.

— Пожалуйста, — я пододвинул к ней фотографии, на которых можно было увидеть, как она заталкивает конверт под капот «Запорожца». — Причем, — добавил я, — можно установить и когда его писали. Не в вашу пользу запутывать нас. Вас вызвали в качестве свидетеля и любая неправда…

Она спокойно выслушала напоминание об ее ответственности, которую несет за дачу свидетельских показаний. Лицо ее вытянулось, мышцы его напряглись, и вся она как будто высохла.

— Не пугайте меня, — вздохнула она. — Я уже вам говорила… Не знаю его. Что касается письма… правда, я отправила его вчера вечером, но оно другому человеку.

— Кому?

— Именами не интересуюсь.

— Знаю, чем вы интересуетесь, — я задрожал.

— Имена — это ваша забота.

— И все-таки, кому адресовано письмо? Опишите его, — я дал ей лист бумаги. — Как он выглядит, кем работает… Все, что о нем знаете.

Она посмотрела на меня озадаченно, взяла лист и уставилась глазами в его белую поверхность. Я поднял трубку и позвонил на проходную.

— Евгения Маринова Русева пришла? — спросил я. — Да, свидетельница… Скажи ей, чтобы поднялась в комнату номер восемь.

Розалинда мяла бумагу, в ее зрачках мелькала паника.

— Пишите, — приободрил я ее. — Пишите, что хотите. С вашей соседкой Евгенией мы только уточним, кто в последнее время вертелся вокруг вашей машины, — я разбросал на столе несколько фотографий и между ними снимок мертвого. — Этот, этот или этот… Мне кажется, что Евгения не ошибется, у нее зоркие глаза.

— Сплетница! — процедила Розалинда и бросила листок. — Ничего я не буду писать!

Она смотрела на меня с откровенной ненавистью.

— Знаете что, — сказал спокойно Крыстанов, — у нас нет цели скомпрометировать вас.

— Неужели? — иронично поджала губы женщина. — Интересно!

— Да, — не дрогнул Крыстанов. — Если хотите, я распоряжусь, чтобы Евгения вернулась.

— Распорядитесь, — вздохнула она и прикрыла глаза.

Крыстанов поднял трубку. Розалинда слушала его, затаив дыхание.

— Вот что, Роза, — мягко начал он. — Вы меня слышите?

— Да, — кивнула она. — Говорите…

— Все мы нуждаемся в любви, — вздохнул он. — Стремимся к ней. И часто ошибаемся в этом стремлении. Иногда осознаем их. Нам больно, хоть плачь, время от времени даже плачем, но толку-то мало. Мир проходит мимо нас удивленный — этот… или эта, зачем так? — и ему наплевать… И так происходит, что однажды мы находим человека, который больше всего нам подходит. Он родился как раз для нас. Будто бы провидение послало его нам. Ради него мы готовы на все. И делаем все, что он захочет.

Розалинда слушала его с широко раскрытыми глазами. Она обдумывала каждое его слово, оценивала любой звук, раскладывала каждую вибрацию его голоса, чтоб уловить в них фальшь, уловку, хитрость.

— Зачем скрывать? — продолжил следователь, заметив ее напряжение. — Порой этот человек вставал на нашем пути с корыстной целью. И случилось непоправимое.

Сейчас был мой черед уставиться на Крыстанова: неужели он развяжет язык, несмотря на нашу уговорку?

— Да, случилось непоправимое, — повторил он.

— Что именно произошло? — прошептала Розалинда.

— Плохо, очень плохо, — покачал головой Крыстанов. — Одним словом, он впутался в страшную историю… Хочет впутать и вас. Вы этого не понимаете. Так что, правда горькая, но у меня нет другого выхода, я не могу скрывать от вас: вы не являетесь его большой целью, а просто одним… одним из многих средств.

— Ерунда! — Розалинда попыталась улыбнуться.

— Ерунда то, — не смущаясь, продолжил Крыстанов, — что мы не хотим посмотреть правде в глаза… Нам не хочется признавать ее, а, признавая, расстаться с нашей драгоценной иллюзией… — Розалинда встала, раскрыв рот, чтобы крикнуть. — Расстаться в сердце, — уточнил Крыстанов, — так как в сущности, смотря объективно, мы никогда не были близкими. Никогда не были вместе. Близость — это просто выдумка, мираж в пустыне для нашей души, которой хочется пить.

Розалинда села. Она дышала так устало и тяжело, как будто только что взобралась на непосильную ей высоту.

— А если расстаемся в своем сердце, — повысил голос Крыстанов, — мы должны, мы просто должны проявить благородство. Ради нас самих. Чтобы завтра не плевать в зеркало на самого себя.

Теперь он настойчиво вглядывался в широко открытые глаза женщины, пытаясь проникнуть в них.

— Так как на фоне плохого в судьбе человека, — подчеркнул он, — есть и что-то лучшее и что-то худшее. И мы должны помочь человеку, направить его к лучшему, а не толкать…

— Что вы хотите сказать? — прервала его Розалинда. — Что он преступник?

— Да. И прежде всего для вас.

— Для меня? — она вытаращила глаза, готовая язвительно смеяться.

— Вы не верите? — улыбнулся грустно Крыстанов, протянул руку, покопался в документах, лежащих передо мной, выбрал необходимые фотографии и показал ей. — Смотрите… Это ваша машина?

— Да, — кивнула она.

— Что вам обещал этот мужчина? Отремонтировать машину. Отремонтировать как новую и уехать. Куда глаза глядят, одни и счастливые…

— Оставьте поэзию, — пробормотала женщина.

— Он вам обещал это? — настаивал Крыстанов, но не получив ответа, указал на снимок. — А где покрышки?

— Отнес их на вулканизацию.

— Какой заботливый! — улыбнулся он. — Посмотрите на двигатель. Вы слепая, что ли? Он все стащил, все до последнего винтика.

Затаив дыхание, Розалинда так уставилась на фотографию, будто бы впервые видела двигатель собственной машины.

— Вы правда слепая, — вздохнул Крыстанов. — Слепая от любви. Вы ждали, надеялись… А машина вашего счастья никогда не поехала бы. Никогда! — следователь покачал головой. — Тем более, он использовал машину как тест вашей слепоты. Он крал все нахальнее, все открытее, у вас на глазах, чтобы увидеть, прозреете ли вы наконец.

Розалинда заплакала.

Она привыкла проходить беспрепятственно сквозь людскую толкотню на улице — быстрая, изворотливая и ловкая, падкая до приключений, любопытная, беззаботная, ведомая ложным чувством свободы и безнаказанности, — теперь она одинокая сидела на стуле в тесном пространстве между четырьмя стенами, выхода не было. Она сидела, сжавшись под нашими взглядами и плакала. Смутное чувство вины, наверное, не раз нашептывало ей, что рано или поздно ударит горький час возмездия… От одной этой мысли сердце ее сжималось, и она, наверное, озиралась вокруг, пытаясь угадать, когда и каким образом будет прижата к стене.

Горький час наступил. Женщина всхлипывала и молча проклинала свою неосмотрительность.

Нельзя было оттягивать продолжение разговора. Слезы могли вызвать апатию и тогда расспрашивай сколько хочешь и жди осмысленных ответов, если у тебя нет больше дел.

— Розалинда, — пробормотал я. — Вы меня слышите?

Она кивнула, глотая слезы.

— Пора заканчивать — сказал я. — Нет смысла больше…

— Да, да, — повторяла она, и в голосе ее звучала такая готовность делать все, что ей скажут, что я даже смутился.

«Вот так, — подумал я. — В ее совершенно безвыходном положении я приоткрыл ей дверку. Не бог знает какую большую и, неизвестно куда, но все-таки дверку…

Я посмотрел ей в глаза:

— Как вы познакомились с этим человеком?

— Случайно, — сказала она, остановившись взглядом на своих руках.

И вдруг заговорила. Вяло, колеблясь… Да, они познакомились совсем случайно. Как-то вечером она вернулась домой усталая, совсем без голоса (весь день приходится перекрикивать своих учеников), с горьким осадком в душе — сплетники в школе опять замышляли что-то недоброе. Было бы за что, и то… связывали ее имя с именем учителя математики. Однако из тех надменных чурбанов, на вид холодных и неприступных, но только и ждущих, чтобы им кто-нибудь подмигнул. А подмигнешь им — только держись! Но стоит кому-нибудь спросить их: «Это правда? — и они все будут отрицать. Для них нет ничего святого, им все безразлично, они ни за что не станут бороться, боясь ошибиться…

В таком скверном настроении Розалинда вернулась в тот вечер домой. Мысли ее о людях и о себе были неутешительными.

И тогда она увидела мужчину. Он стоял напротив дома, оперевшись на старый «Запорожец» и смотрел вверх.

— Куда он смотрел, — я вздрогнул, чуть не уронив ручку.

— Ну… — Розалинда бросила на меня удивленный взгляд. — Вверх…

— К вам?

— Нет, он не смотрел туда — еще чего! — хотя ей и казалось, что он давно стоит там и ждет ее. Да именно это называется перст судьбы! Она была убеждена в этом с самой первой минуты, хотя и не могла объяснить этого и восприняла его дерзкое присутствие как вызов. И даже выругала его: «Что ты здесь облокотился? Это машина, а не…» «Машина… Что-то не очень похожа. На нее только и опираться, для другого она не годится». Он так спокойно встретил ее гнев, что она смутилась. «Раз так, — она невольно улыбнулась, — почини ее. Чего ждешь?» От ее слов веяло таким презрением к мужчинам, что она была уверена, тот сразу поспешит исчезнуть и никогда больше не появится. «Чего ждешь?» — настаивала она. «Тебя жду, — сказал тот. Слова как-то неловко вырвались. — Тебя жду, чтоб ты мне приказала…» «Вот и приказываю, — сказала она, испытывая его. — Начинай…» И как ни странно, он начал. Как в шутке.

— А вам все это не показалось странным? — посмотрел я на женщину искоса. — Он вас ни разу не видел и сразу…

— Может быть, — она поспешила согласиться. — Я не обратила на это внимания. Наверное, потому, что… — она вздохнула и задумалась.

— Что именно?

— Мне страшно хотелось, чтоб он остался, — вздохнула снова она.

— И все-таки, — настаивал я. — Вы не задались вопросом — почему так сразу…

— Сейчас задаюсь, — пожала плечами Розалинда. — Наверное, он это сделал, потому что я его попросила…

— Но он вас не знал!

— Мы понравились друг другу, — сказала она. — С первого взгляда.

Она сказала это так легко, что я усомнился, не скрывала ли она под этим ответом настоящую причину их знакомства. Уловив мою нерешительность, Розалинда настаивала на своем!

— Понравились друг другу. И все…

— Вряд ли, — пробормотал я.

Этим она была готова оправдать все.

— Как его зовут? — я посмотрел ей в глаза.

— Кого, его? — Она прищурила насмешливо глаза.

— Да, его.

— Жоро. Отечество и фамилию не знаю. Для меня Жоро было достаточно.

— Это уже мне известно, — кивнул я. — Где он работает?

— На стройке. Но где именно…

— У него есть враги?

— Не знаю, — вздрогнула женщина, потупила глаза, задумалась.

— Он никого не боится?

— Никого, — она вызывающе посмотрела на меня. — Никого и ничего…

— О чем вы разговаривали?

— Ну, о чем… — в ее взгляде мелькнул упрек: «Зачем копаться в этом?» — Знамо дело… — добавила она.

— Вспомните, — настаивал я. — Строили какие-то планы?

— Я строила планы… Жоро избегал эту тему. Говорил, что он суеверный.

— В каком смысле?

— Был убежден, что если говорить о своих мечтах, они не сбудутся. Говорил: «Не люблю дергать черта за хвост».

— А какой он человек? Что он такое?

— Как какое? — в ее голос прозвучала обида, как будто я спрашивал ее о том, что было известно всему миру. — Прекрасный…

— Нервный, спокойный? — я пытался уточнить. — Сдержанный или…

— Исключительно спокойный! — тряхнула головой Розалинда. — Я не встречала более спокойного мужчины. И толерантный… Ко всему.

— Он был разговорчив?

Розалинда напряглась, зрачки расширились, она схватилась за письменный стол. Мне показалось, что через секунду она поднимет его, как штангист, над головой и бросит в окно.

— Почему вы говорите «был»? — процедила она.

— Ну, почему… — запнулся я и со страхом посмотрел на Крыстанова — он сосредоточенно листал какую-то папку. — Потому что мы говорим о прошедших вещах. Кстати, когда вы видели его последний раз?

Если бы это было возможно, то она испепелила бы меня своим взглядом.

— Десять дней тому назад, — пробормотала она. — Теперь не только голос, но все в ней затаилось и выжидало моей реакции.

— Выражайтесь точнее, — настаивал я, и глазом не моргнув. — Это важно… Когда видели его в последний раз?

— В последний раз… — она задумалась. Был убежден, что считает дни, но не для того, чтобы сказать правду, а чтобы расставить более умело свою ловушку. — Ровно десять дней тому назад, — резко сказала она и испытывающе посмотрела на меня.

Она врала: ее любимый уже три недели был мертв, — она провоцировала меня сказать ей больше о нем…

— Хорошо, — кивнул я и притворился, будто записываю ее ответ. — Разговорчив ли был?

— Напротив, — вздохнула она и расслабилась. — Слишком молчалив… По-своему…

— Как это? — усмехнулся я. Меня довело до бешенства ее стремление идеализировать его. — Он красиво молчал?

— Нет, интеллигентно, — оскалилась она — Он впитывал в себя каждое слово, но не спешил с ответом. Иногда вообще не отвечал. Но зато все говорилось к месту. Его слова запоминались.

— Неужели? — посмотрел я на нее.

— Да, — ответила убедительно она. — Запоминались… Навсегда.

Розалинда, наверное, не подозревала насколько важным было ее признание, сколько путей к отступлению она отрезала сама. Она нетерпеливо заерзала на стуле. «Не пора ли заканчивать?» — спросила она взглядом и заставила меня потупить глаза, — как будто я не понял ее вопроса.

— А он интересовался вашим супругом? — спросил я.

— Кем? — Она нагнулась ко мне, будто бы на самом деле не расслышала вопрос.

— Вашим супругом…

— А зачем ему это! — захохотала презрительно она.

— Да или нет?

— Нет.

— И профессией его не интересовался?

— Нет.

— А местом работы?

— Нет, нет и нет! — Розалинда разрезала нервно воздух ладонью. — Когда я начинала говорить о муже, Жоро всегда перебивал меня… Не хотел слушать…

— Он был в вашей квартире?

— С какой стати? — удивилась она.

— Был или не был, — я терял терпение.

— Не был.

— Ни на минуту?

— Ни на минуту.

— Он расспрашивал вас о квартире? Как выглядит, какова планировка?

Розалинда улыбнулась, покачала головой:

— Если бы вы знали, как далеки вы от истины…

— Он вас расспрашивал, или нет? — рассердился я.

— Нет.

— У вас есть привычка терять ключи?

— Что? — она посмотрела на меня с испугом. «Этого еще не хватало!» — хотела воскликнуть она.

— Я вас спрашиваю о ключах — сказал я. — Вы их теряли когда-нибудь?

— Много раз, — грубо сказала она.

— Когда в последний раз?

— Месяц тому назад.

Мы с Крыстановым переглянулись.

— Хватит, — вздохнул он.