Я не помню более отвратительного дня, чем этот. Впервые я ощущал себя по-настоящему одиноким, таким уязвимым, подвергаемым угрозам со всех сторон. Я ездил по городу на «Ладе» и как будто занимался делами, но ощущал пустоту, будто бы остался без сердца. Пока говорил с людьми, несколько раз ловил себя на том, что забываю о чем говорим, где я, кто я… Непорядок, подумал я, надо взять отпуск. На кочках и выбоинах в багажнике стучали, подскакивая кроссовки сына, напоминая мне почему-то адскую машину. Несколько раз я проскочил на красный свет. «Нужно остановиться где-нибудь, — решил я наконец, — пока не произошло что-нибудь».

Город двигался мне навстречу, злой, враждебный и чужой. Настоящим чудом было то, что нам все-таки удавалось разойтись. Ладони скрипели на баранке, обветренные и сухие, и внутри я ощущал себя высушенным. С каждой минутой я понимал, что мне некуда скрыться от беды.

Я остановил машину у недавно открытого кафе и вошел туда. Заказал кофе и облокотился на высокий стул. Подумал про себя: «Скоро освободится место за каким-нибудь столиком — я сяду». За спиной темные, будто закопченные витрины укрощали солнечный свет, разлагали его. Модное итальянское оборудование бросало смутные отблески. Вдоль стен толпились молодые люди в джинсовых костюмах, рассеянно жевали жареную картошку и бутерброды и вяло покачивались в такт музыке. Сильно проголодавшимися они не выглядели. Наверное зашли сюда просто так, ради престижа. Протертые джинсы, их румяные безразличные лица напоминали мне о мертвом. «Если бы у него было больше удачи, — подумал я, — сейчас бы он попивал свой кофе с ними…»

— Это ваша постоянная публика? — спросил я бармена.

— Простите? — он холодно и свысока посмотрел на меня, я чуть не простудился от его взгляда. «Наверное, он недавно в барменах, — подумал я. — Опьяненный от счастья и не упускает случая, чтобы похвастаться».

— Наверное, вы не разговариваете с людьми, которые не представлены вам официально? — улыбнулся ему я.

— Почему? — он безразлично пожал плечами и потупился, чтоб спрятать тревогу, появившуюся в его глазах. Его ресницы были длинными и изогнутыми как павлиний хвост.

«Красавчик! — подумал я. — Он убежден, что весь мир принадлежит ему. Имеет право».

— Я спросил тебя, — начал я смиренно, — это твоя постоянная публика?

— Я должен вам ответить? — процедил он и как будто сам ужаснулся наглости своего ответа и улыбнулся растерянно. В его улыбке, между тем, показалась раболепная готовность услужить сию минуту. — Почему вы спрашиваете? — добавил он.

— Потому, — я показал ему свое удостоверение. — Я любопытен…

— А-а-а! — замкнулся он и начал повторять, — Ну да, ну да… — как будто подтверждал изумленный какое-то свое предположение.

— Что «ну да», — не дал я ему прийти в себя. — Так ли это?

— Так, — вздохнул он мучительно, как школьник, который признается в своих ошибках. — С утра до вечера одно и то же…

— А этот, — я показал ему фотокарточку, — не показывался?

Бармен вздрогнул и так стремительно наклонился ко мне, как будто он хотел перекувырнуться через высокую стойку, разделяющую нас.

— Спокойнее! — остановил я его. — Меня интересует только, заходил он или нет.

— Нет, — покачал он головой. — Никогда.

— Ну, ладно, — я сунул фотокарточку в карман. — Сам видишь, что не больно.

— Что? — его голос стал хриплым.

— Надо отвечать, когда тебя спрашивают.

— Ну да, конечно, — он так начал подлизываться, что мне даже стало совестно. — Вы посмотрите сколько народу, — кивнул он на очередь. — Каждый нервничает, каждый спешит.

— Согласен, — кивнул я ему поощрительно. — Извините…

— Не за что, — развел он руками и, осененный внезапной мыслью, наклонился ко мне. — Оставьте мне свой телефон…

— Зачем тебе? — я внимательно посмотрел на него.

— На всякий случай… Если этот зайдет сюда…

«Он уже не зайдет! — подумал я. — А ты, браток, занимайся лучше своим кофе. Если будешь и дальше его так подавать, несмотря на то, что прикидываешься другом, все равно влипнешь».

— Живи спокойно! — махнул я рукой и попытался сменить тему. — У вас сидячих мест не хватает.

— Так спроектировали, — энергично пожал он плечами, как будто хотел сбросить с них несправедливо свалившуюся вину. — Но для вас сделаем что-нибудь. Еще один кофе?

— Хорошо, — кивнул я и поспешил дать ему деньги.

После того как бармен налил кофе, он повел меня к колоннам в глубине заведения. Оказалось, что за ними находился скрытый от глаз нетерпеливого посетителя другой зал, похожий на пещеру. Мне пришлось напрячь глаза во внушающем страх полумраке, чтобы увидеть богатую обстановку: массивные кресла, квадратные столики, дорогие бра. Тихая музыка, доверительный шепот посетителей, каждый предмет вокруг, все отдавало высокомерием и снобской недосказанностью.

Я ломал голову, куда же он посадит меня: везде было занято. Он убрал табличку «Служебный» со столика у бара, подмигнул своему коллеге и сказал мне:

— Вот сюда… Располагайтесь.

— Мы не ошиблись? — указал я на табличку.

— Что вы! — настаивал он. — Вы ведь на государственной службе.

Мне хотелось возразить ему: строго говоря, любой из нас в каком-то смысле на государственной службе, но за спиной раздался настолько знакомый мне голос: «Нам тоже можно туда присесть?» — что я поспешил сесть и прикрыть свое лицо.

Я готов был поклясться, что за мной стоит Розалинда Георгиева, причем не со своим супругом.

— Столик служебный, — сухо отрезал бармен, но, наверное, догадался по ее напористому тону, по воинственной внешности, что у него могут быть неприятности, и поспешил добавить любезно: — Вот, напротив освобождается…

— Спасибо! — царственно прозвучал ее голос, заставив стихнуть и музыку, и разговоры.

Мне пришлось слегка повернуться, чтоб увидеть их: Розалинда — изящная, торопливая и нервная, мужчина — настоящий исполин, потный, стесненный.

Сели благоприлично в кресла, ни на минуту не сводя глаз друг с друга: сейчас они начинали с помощью взглядов прерванный разговор. «Ишь ты, — удивился я, — эта женщина, такая невзрачная и неприметная, а с какими мужчинами имеет дело — косая сажень в плечах». И пока я вслушивался в свои собственные рассуждения, одна мысль, засевшая неизвестно с каких пор в моем подсознании, выплыла наружу.

«Вздор! — пробормотал я. — С какой стати… И все-таки всякое бывает…»

Мертвый, чью личность сейчас выясняли, тоже был рослый, представительный мужчина.

Розалинда смеялась звонко, неудержимо, как будто ее щекотали, и настойчиво ухаживала за своим кавалером. Найдя благовидный предлог: встряхивать невидимые пылинки с его отворотов, она ласкала его исступленно, неистово, а не щипала, и было настоящим чудом, что все еще не разорвала на нем рубашку.

— Что будем пить? — задыхалась она — А-у, что мы будем пить? Ну, скажи…

— Ну, что… — гигант наконец-то попытался усмирить ее. — Ракию.

— Чудесно! — она ловко убрала свою руку далеко от его ручищ. — Какую ракию?

— Ну… — пожал он плечами, — какая есть.

— Сливовую, виноградную? — настаивала она, продолжая «обыскивать» его рубашку.

Гигант не выдержал, слегка шлепнул ее, но совсем слегка, просто так, без злобы, а женщина пошатнулась, как будто уронила что-то под стул и наклонилась, чтобы поднять. Когда она выпрямилась, ее глаза были широко открыты, удивленные, восторженные. На их прозрачном глянце, светящемся восхищением, играли холодные, насмешливые отблики.

«Браток, — сказал я, — если бы ты знал, что она надумала…»

Розалинда улыбнулась, как будто ничего не случилось и встала.

— Пойду принесу, — сказала она.

— Что? — встревожился гигант.

— Ну, не рыбу же! — успокоила она его.

Своим приближением к бару она заставила меня снова укрыться в тень. Розалинда заказала спиртное, и через минуту стаканы виски стояли на столе перед гигантом. Он поднял свой стакан и понюхал его содержимое:

— Правда, что не рыба — сказал он.

— Это ракия из кукурузы, — назидательно кивнула она ему. — Виски…

— Правда? — удивился гигант.

— Само собой, — кивнула она. — Небось, не пробовал.

— Нет, слышал только… — Он якобы любовался своим стаканом и вдруг вылил виски в рот, шумно проглотил и вытер губы ладонью.

— Ну, ты даешь! — воскликнула разочарованно Розалинда и нахмурилась. — Куда ты спешишь?

— А что? — снова встревожился гигант, оглянулся вокруг и добавил, как будто оправдывался. — Со мной все хорошо.

— Да, но это надо пить медленно, — начала она учить его, налила ему и в свой стакан и продолжила. — Вот так… Разбавляется водичкой и лед кладется…

— Можно и так, — заупрямился гигант. — только я люблю пить залпом. Чтобы вкус почувствовать.

— Когда медленно пьешь, сильнее чувствуешь, — строго взглянула на него Розалинда. — Если пить залпом, это, как удар ножом. Раз-два и конец… И ничего…

Мужчина слабел от ее взгляда, искал способ защитить себя, но поскольку в голову ему ничего лучшего не пришло, он поднял вызывающе стакан и снова вылил виски в рот.

— Молодец! — от ее похвалы у него будто мурашки по спине забегали. — Теперь ты меня угостишь?

— У меня нет денег, — гигант съежился в кресле.

— Скряга!

— Посмотри на мой расчетный лист, — он сунул ей какую-то бумагу. — Я был в отпуске за свой счет. Но уже завтра у меня будет много денег. Один человек должен отдать мне долг.

— До завтра еще далеко, — вздохнула женщина.

— Не так уж далеко, — повернул он голову. — Надо только…

— Переспать, — подсказала она ему.

— Ну… — пожал плечами гигант, может быть, хотел напомнить ей, что время не подвластно ему, намек о «переспать» он пропустил мимо ушей.

— А сейчас что будем делать?

— М-м-м… — наморщил лоб гигант, — откуда мне знать.

— Счастливчик! — вздохнула она. — Ничего не знает. Дай мне прикурить хотя бы.

Мужчина быстро схватил спички, рассчитывая, что это спасет его от ее презрительного взгляда. Но как он ни старался, спички ломались в его пальцах, или сразу же гасли.

— Ни на что ты не годишься, — прикончила она его, вырвала спички из его рук и прикурила сама. — Вообще… ты на что-нибудь годишься, Евлоги?

— А как же?! Я тебе говорил, что я мастер… Каменщик-штукатур…

— Небось и передовик еще?

— Точно, — обрадовался ее словам Евлоги. — И в этом году и в прошлом.

— Молодец! — похвалила она его и так пнула пальцем ему в грудь, что он подпрыгнул. — А кто отрабатывает твою сегодняшнюю норму?

— Я, — неясно пробормотал Евлоги. — Завтра.

— Много ты отложил на завтра. Смотри, не переутомись.

— Все в порядке, — оглянулся не на шутку встревоженный гигант.

— Я вижу, — процедила Розалинда. — Зачем ты пошел со мой?

— Я… — начал суетиться Евлоги. — Ты мне показалась как-то более… Понимаешь… Думаю, вот… наконец-то…

— Небось, не похожа на жену твою, — прервала она его. Она медленно подняла стакан. Ее острый взгляд, преломленный хрусталем, врезался в мужчину. Он вздрагивал в кресле как будто сидел на раскаленных углях, оглядывался вокруг — куда я попал? — наверное проклинал себя и искал благовидный повод, чтобы смыться.

— Хочешь пойти со мной в одно местечко? — Розалинда поставила пустой стакан на стол.

— А зачем? — вытаращил глаза Евлоги и привстал с места как будто собирался бежать.

— Чтобы послушать, как голуби воркуют, — снова остановила она его своим взглядом. — Если бы ты знал как сладко они воркуют. Пойдем? Боишься, что ли?

— Ну что ты! — ответил гигант и встал, наконец-то найдя способ, чтобы смыться. — Это далеко?

— Возьмем такси, — она взяла его под руку.

Я пошел за ними, прибрав с их столика документ, который впопыхах забыл Евлоги. На квитанции было написано совсем другое имя.

«Она еще и плохо видит!» — подумал я с досадой.

Бармен остановил меня:

— Оставьте мне свой телефон, — подмигнул он заговорщицки. — Если тот зайдет…

— Вряд ли, — бросил я через плечо. — Он уже знает, что за ловушку мы ему приготовили.

Но что было правдой, так это то, что пока я шел к выходу, совсем не думал про сына.