— Что ж вы здесь? — осведомляется отец.— Вам дежурить еще рано. Неужели не надоело в мастерской?

— Да, так вот, как-то...— отвечает за всех Бынин,— когда сидишь, работаешь, конечно, конца смены ждешь... А теперь праздники, вроде куда угодно идти можно, а ноги сами привели в мастерскую.

— Не в мастерской дело,— раздумчиво говорит Богохвалов, — мы, как старые супруги, ругаемся, ссоримся, того нам не хватает, этого, а разлучи нас на неделю — с тоски помрем.

— Одним словом — рабочий класс! — подводит итог Бынин.

— Какие мы рабочие! Мы же, понял, ничего не производим. Ремесленники мы, понял, вот кто! — оттопыривает нижнюю губу Штаневич.

— Как это не производим?! — обижается отец.— Ты зря не говори. Часов пока выпускают у нас мало, не каждый труженик может новые купить. Мы ему из старья сделаем — значит, хорошее настроение произведем, он вовремя придет и на работу, и на свидание. Только делать нужно так, чтобы часы точно шли, не отставали на пятьдесят лет. Ясно?

— Вы, понял, всегда на Штаневича, он у вас всегда виноват,— обижается Андрон.

— Это так, к слову, — начинает крутить ручку отец.— Знаете, братцы, может, наша мастерская через десять лет в небольшой заводик превратится. Завод хорошего настроения. А? Звучит?

— Верится с трудом,— качает головой Богохвалов,— до завода нам еще как до небес.

— Ну, выпуск часов, конечно, не осилим, а ты представь завод по ремонту бытовой техники. Белое здание, два десятка мастеров, станки. Что мы сейчас можем? Часы, гравировку, ну, камешек в колечко вставить. А пишущие, швейные машины кто у нас чинит? Старушка очки разобьет — куда обратиться? Зубаркин будет по совместительству киноаппараты налаживать, кино каждый день смотреть будем,— мечтает отец.

Да, отец не зря у начальства новые станки и приспособления выбивает. Недавно сам граверное дело изучил и Зубаркина натаскивал. Надо вам надпись на часах — приходите в «Точмех», Сначала металл покроют воском и пишут иголкой, потом в царапины кислоту пускают, а когда она металл выест, подправляют буквы резцом-грабштихелем. Над такой надписью полдня просидишь, зато она на всю жизнь, не то, что какие-нибудь каракули в тетрадке.

Бынин извлекает из-под верстака бутылку шампанского.

Хлопнула пробка. Зазвенели колпаки. Отец выпил свою порцию и вдруг прислонил руку к уху Бынина:

— Слышишь, Василий Андреевич?

— «Интернационал»! — восклицает Бынин.— Здорово!.. Но... постой, откуда такие часы, какой марки?

— Наша марка, марка «Точмеха»,— смеется счастливый отец.

Мастера один за другим подходят послушать его музыкальные ручные часы. Никто из них не знает, сколько бессонных ночей провел отец над этой штукой, никто не знает, сколько раз он бегал на Подгорную улицу к знаменитому баяно-гармонному мастеру Бронникову, настраивал там маленькие штифтики, которые простым глазом, без лупы, не увидишь. Каждый такой стальной штифтик, соприкасаясь с особой шестеренкой, издавал определенную ноту. Тысячи штифтиков сточил и выбросил отец, прежде чем мастер Бронников одобрил звучание.

Ручные или карманные часы, которые каждую четверть часа играют какую-либо мелодию, называются репетиром, это большая редкость. Их выпускала одна швейцарская фирма и то недолго, видимо, выпуск таких часов обходился слишком дорого и был невыгоден. Но часов, которые играют «Интернационал» и сделаны вручную, еще не было. Мастера не знают, сколько работал над этими часами мой отец, но они понимают, чего это стоит! Они радостно пожимают руку отцу. Отец тоже улыбается:

— То ли еще будет, друзья, такое ли мы еще сумеем сделать. Если... если все будет хорошо...

7. ЛЕТО ОБЕЩАЛО БЫТЬ...

Лето обещало быть прекрасным. Несмотря на материны опасения, я успешно окончил пятый класс. Значит, летом можно отдыхать спокойно. Мы собирались выходные дни проводить в лесу, в тайге, у реки.

Еще зимой один клиент, которому отец починил часы, подарил нам шестимесячного боксера по кличке Маркиз. Щенок рос быстро и теперь превратился в изрядного пса. Маркиз нравился матери тем, что носил в зубах е базара сумку с продуктами. Принесет сумку к нашим дверям, сидит охраняет. Почуют собаки мясо, начнут подкрадываться, он цапнет какую-нибудь псину за бок, все пускаются наутек. А сам, хоть торт в сумку положи, ничего не тронет. Он вообще дисциплинированный. Мы раз утром из дома ушли, вернулись только вечером. Соседи говорят:

— Ваш Маркиз часа четыре уже под дверью скулит.

Только мы дверь открыли, он выскочил и к столбику бросился. А в комнатах было чисто.

С виду пес не красивый и сам об этом знает. Мать, бывало, мизинцем себе нос задерет, указательными пальцами кожу под глазами оттянет, а Маркиз из себя выходит, понимает, что она его изображает.

В один из выходных собрались мы отдыхать за реку, за Томь.

Встали рано, едва солнце сквозь сад пробилось к нам в окно. Все были вялые, заспанные, но спешили. Маркиз же был совсем бодрым: бегал по комнате, подгавкивал, бросался под ноги, мешал. Как он догадывается, куда люди собираются? Ведь он человеческой речи не понимает? Но вот отец скомандовал: «Маркиз, штиблеты!» Он кинулся под кровать и тут же принес коричневые. Отец их отшвырнул и уточнил: «Желтые». И вот чудо: Маркиз выволок за шнурки из-под кровати желтые штиблеты, хотя там стояли еще и черные.

Вообще Маркиз иногда бывает как человек, даже причуды у него свои есть. Заведем граммофон, если вальс звучит, он только хвостом повиливает, но стоит завести фокстрот, он начинает злиться и лаять. Сядет возле самой трубы и будет лаять до тех пор, пока пластинка не кончится.

Мы дали Маркизу нести две сумки с продуктами, отец их связал веревочкой и повесил на спину пса. У нас у каждого было в руке по корзине, в которых лежали рыбачьи снасти, байковые одеяла, полотенца, чашки, кружки и всякая всячина.

На улице пахло черемухой, тополиным листом, деревянные тротуары были покрыты разноцветным мхом, в щели острая зеленая трава пробивалась.

Недалеко от нашего дома сидела бабка Федоренчиха, в стеклянной баночке с водой у нее плавали кусочки серы, каждый комочек, розовый, аппетитный, насквозь на солнце просвечивал.

— Берите, милашки, по гривне комочек, листвяная, сладкая! — тянула бабка. Отец, сунул ей рубль и всех наделил серой.

Вышли на центральную улицу, мать серу выплюнула:

— Придумали гадость разную жевать, как верблюды… А ты чего глотаешь? Хочешь, чтоб желудок слипся?!

У пристани толпилось много таких же, как мы, отдыхающих. Они бросались к каждой подходившей к берегу лодке, отталкивали друг дружку, отчаянно шумели. Всем надо поскорее попасть на другую сторону реки, чтобы занять место. Перевозчики это понимали и повышали цену за перевоз.

— Побойся бога, Бабан! — ругала владельца обласка толстая женщина.— Деньги отдашь и вместе с твоим корытом на дне будешь. При таком риске и рубля хватит.

— С тебя с одной надо пятнадцать целковых брать, по твоим-то габаритам! — отвечал находчивый Бабан.

Мы дождались более надежную лодку. Около нее тотчас началась свалка. Все хотели занять место на «гребях», потому что гребцов перевозят бесплатно, сам перевозчик на корме сидит, правит, а двое должны грести. Мы на «греби» не стремимся, нам бы просто сесть. Дядя Петя с двумя корзинами рванулся вперед, его хватали за полы пиджака, а он огрызался:

— Чего надо? Перевозчик — мой тесть! Неужели родного зятя он не должен посадить в первую очередь?

Я думал, перевозчик дядю разоблачит, что он не зять, но тот только ухмыльнулся. Дядя занял место и на нас:

— Мотя! Коля! Скорей — сю-да!

Мы тоже лезли в лодку, нас отталкивали:

— Зять влез, а теперь еще и теща!

— А собаку-то, собаку — куда? Всех перекусает! Перевозчик, куда смотришь!

Перевозчику всех слушать некогда, ему надо деньги зарабатывать, пока народ валом валит, поэтому он оттолкнулся веслом, и лодка пошла от берега, разрезая носом прозрачную воду. Дядя Петя унимал крикунов:

— Наша собака гораздо меньше вас лает.

Гребцы попались нам неумелые, наверно, приезжие, не томские, то гребли слишком «мелко», поверху, обдавали всех брызгами, то врезались веслами слишком глубоко, отчего лодка дергалась. Всё опять начали кричать, ругаться, теперь уже на гребцов. К тому же, наспех заткнутые паклей и тряпками дыры стали пропускать воду. Маркиз поджимал лапы и поскуливал, мать корила лодочника за то, что людей много посадил, а он с кормы лениво огрызался:

— Хто просил тебя с собакой лезть? Я собаков воопче не вожу.

Я немного струсил, потому что плаваю очень хорошо и если потону, все будут думать, что я плавать не умел. Но доплыли мы вполне благополучно. Правда, когда подплывали к берегу, пассажирам пришлось разуться, чтобы не вымочить обувь, а свои пожитки держать в руках на весу.

Едва лодка ткнулась носом в берег, пассажиры стали выпрыгивать, каждый во всю прыть бежал по песку и зло косился на другого. Важно успеть.занять на берегу место получше, чтобы и песчаный пляжик был, и заливчик для купанья, и кусты, чтобы переодеться, да мало ли для чего они могут пригодиться?

Отец вещи оставил нам, а сам побежал, как физкультурник на соревновании. Он беспокоился за наше всегдашнее местечко с золотым песочком, с тальниками и черемухой на берегу, еще там был очень славный родничок с холодной чистой водой. Отец в прошлый выходной спрятал на дне родничка бутылку водки и бидончик с маслом, придавил камнями, чтобы не всплыли. Добежал он как раз вовремя, потому что из кустов выскочил мужчина, увидел усевшегося на песочек отца и крикнул кому-то:

— Не-а! Тута уже сидять какие-то! Дальше надоть!

Такой уж тут закон на берегу: занято, значит занято, рядом уже никто не станет располагаться, чтобы другим не мешать.

Кто при нашем коротком лете сумеет густо и ровно загореть — тот потом осенью в баню спокойно идет: все ему будут завидовать. Вот почему мать, как только мы распаковали вещи, сняла платье, намочила в роднике полотенце, повязала им голову и легла на песок. Отец с дядей Петей насобирали сушняку для костра.

Дядя Петя под таганком огонь развел и стал баранину варить, отец уселся с удочкой прямо в воду. Окуней он нанизывал жабрами на прутик с развилкой и опускал их опять в воду, чтобы были до самой ухи живыми. Маркиз ползал у воды на брюхе и подхалимски вилял задом, дескать, дай, пожалуйста, хоть самого маленького окунечка. Я знал, что когда на веточке будет рыбы достаточно для ухи, и Маркиз получит что-нибудь. Он тогда прямо фокусы делает: подбросит рыбку, сверкнет она в воздухе, клацнет огромная пасть — и рыбки как не бывало, и кажется, что Маркиз даже улыбается.

Когда баранина поспела, все собрались вокруг тагана, отцу досталась самая большая кость, он грыз ее с удовольствием. Потом жара нас разморила, мы постелили свои байковые одеяла около самой воды, где пахло мокрыми тальниками, тихонько потрескивали крыльями разноцветные стрекозы, и уснули.

Я проснулся оттого, что стали покусывать комары. Отец, и мать тоже уже проснулись. Мать посмотрела на отца и засмеялась:

— В китайца превратился! Вот умора!

Отца комары или мошки накусали так, что лицо у него распухло, глаза превратились в щелки. Мать смеялась, а он сердито ей говорил, умываясь:

— Подожди, может, и у тебя волдыри будут...

Она достала зеркальце и стала смотреться. Комарам все равно кого кусать, ее они, наверно, кусали тоже, но кожа у нее по-прежнему осталась гладкой, чистой.

Вокруг все померкло, потемнело. Небо застелили черные тучи, они выглядели зловеще. Мы поняли, что будет сильная гроза. Пляжники бежали к перевозу, чтобы поскорее возвратиться в город.

Только мы стали к городскому берегу подъезжать, как из тучи ударил град.

— Головы, головы корзинками защищайте! — кричал отец.— Вот так град-виноград — целое куриное яйцо. Что делается!

Я одну градину в кулаке сжал — здоровенная, правда, на яйцо похожа, будто ее там наверху кто-то специально сделал. Вот бы до дому донести, показать во дворе, а то ведь не поверят. Но градина быстро уменьшалась, таяла. Обидно было, что нечем будет доказать. Я ее в бидон из-под масла сунул, может, там сохранится? Когда уже по городу шли, заглянул в бидон, а там только грязной водички немножко.

На нашей улице повстречалась бабка Федоренчиха.

— Вы знаете, что случилось? Так вы еще не знаете? Большое горе у нас.

Дома по всей Ямской деревянные, пожары случаются нередко. Мать испугалась:

— Ой! Дом наш, наверно, сгорел! Вот так отдохнули! Чуяло мое сердце! — и кинулась вперед, потому что оттуда, где нам Федоренчиха попалась, нашего дома еще не было видно.

— Не беги зря! — крикнула Федоренчиха.— Целый дом ваш! Беда-то хуже пожара, уж лучше бы пожар!

— Да что ты, бабка, загадками говоришь! — рассердился отец.— Объясни толком.

Мать стояла бледная, а Федоренчиха опять все водила вокруг да около:

— Радуга-то, смотри, с одного красного цвета. Видал? Во-от. А черемуха ноне как цвела! На нее завсегда урожай перед бядой бывает, я так и знала... Я говорила, так оно и вышло, бяда-то и пришла.

— Да ты скажешь, старая, в чем дело?

— А чо говорить-те, война, деточки, война!

Мы пошли домой, отец надеялся, что, может быть, бабка что-нибудь напутала. Дома сразу радио включили, оно играло марши разные, мы немножко успокоились: что с этой Федоренчихи возьмешь, если из ума выжила? Но тут дядя Петя со двора пришел и тоже сказал, что, действительно, немцы нарушили договор, сам товарищ Молотов по радио выступал.