Вот так неожиданно окончилось для нас лето. То есть, оно, конечно, продолжалось, но нам сразу стало как бы не до него.

Дядя Петя, ничего не сказав домашним, на другой же день побежал в военкомат и подал заявление с просьбой немедленно отправить его на фронт.

Мы провожали дядю, сидели во дворе военкомата, мать удивлялась, что все в обмотках, а дядя — в сапогах. Дядя показал себе на левую руку, потом на ноги:

— Вот здесь были часы «Омега», теперь их нет, зато есть сапоги.

— Сдурел,— сказала мать,— тебя ж должны одевать бесплатно.

— Чтоб я, потомственный казак, ехал на войну в обмотках?!

В этот момент во двор военкомата вбежала Верка, а за ней еле поспевали старики Прасковьевы.

Касьяновна в ноги дяде Пете бухнулась:

— Касатик! Отговори девку, не губи! На хронт за тобой собралась!..

Верка юркнула в дверь к комиссару, а дядя насупился:

— Нужны мне теперь невесты, как медведю салфетки. Чего доброго, еще Банковская с ружьем прибежит.

Распростились мы с дядей, а Верку не взяли, сказали — пусть пока на курсах медсестер поучится.

Отец после отъезда дяди стал мрачным, задумчивым. Ему дали броню на производстве, как незаменимому мастеру. Но вот и Зубаркина, и Богохвалова мобилизовали, остался он с Быниным и Штаневичем. И хотя ему уже за сорок и не очень он здоров, душа у него, видимо, болела, стыдно ему было дома находиться, когда другие люди и его бывшие сослуживцы уже воевали.

А тут Андрон еще душу мотал. Пришел раз вечером, попросил по секрету поговорить. Ушли они в спальню. Андрон очень хитро к нему подъехал: сначала показал отцу свое золото — кольца там разные, рубли старинные и золотой песочек. Показал и говорит — сколько, мол, это все приблизительно может стоить?! Потом намекнул, что близится трудное время, возможно, карточки на продукты введут. А затем сказал, что у него когда-то язва была, но теперь, перед войной, как назло, совсем рассосалась, то есть болеть — болит, да на рентгеновском снимке ее не видно. Отец удивился: какое отношение язва к золоту имеет? Андрон объяснил: пусть отец немножко золота возьмет, а остальное отправит Софрону; а тот пускай пришлет рентгеновский снимок с хорошей язвой и напишет справку, что эта язва гражданина Штаневича. Отец на людей кричать не умеет. И в этот раз он голоса не повысил, а, наоборот, тихо, очень тихо сказал Штаневичу:

— Поди вон!

Тот испугался, убежал, потом к нам в окно из своего сада заглядывал и говорил матери:

— Вы скажите Коле, что я пошутил, понял-нет? Я его проверить хотел, поняли?

Мать сказала, что если Андрон еще заглянет, то она его пестом ударит. Штаневич заглядывать перестал.

Несколько ночей отец с матерью почти не спали. До меня из их комнаты долетали обрывки разговора

— Подумай, у тебя ребенок...

— И у других дети.

— Но ты пожилой. Больной, Специалист. Раз оставили, значит — надо.

— Не могу больше ни одного дня так жить...

Из спальни до меня донеслись рыдания матери. Утром они с отцом не разговаривали, у обоих под глазами появились черные круги. Так продолжалось с месяц. А потом они вроде повеселели. Мы сходили в фотографию, снялись все вместе втроем. И на другой день пошли в тот же двор, где провожали дядю Петю.

Отец отказался все-таки от брони. Как больно, грустно было смотреть в его лицо последний раз. Хотелось получше запомнить. Хотелось заплакать, но было нельзя. Мать плакала, а мне вместе с отцом приходилось ее успокаивать.

Потом мы долго торопливо шагали за строем мобилизованных до станции.

И вот на вокзале он отдал матери свои музыкальные часы, на крышке которых выгравированы три большие буквы «Н», что означает Николай Николаевич Николаев.

— Если что, Кольке отдашь, но только когда он сам станет Николаем Николаевичем, чтобы, значит, всем трем «Н» полностью соответствовал...

Мобилизованные быстро погрузились в красные товарные вагоны. Паровоз длинно загудел, и эшелон тронулся. Мы с матерью побежали за вагоном, но поезд нас сразу же обогнал. Было видно, что из открытой двери уезжавшие махали нам руками, но где там руки отца — разобрать уже было невозможно. А потом и вагон, в котором находился отец, скрылся за поворотом.

Мы долго сидели на скамье у вокзала. Мать ноги не держали. Она уже не плакала, только вздрагивала. Долго сидели. Потом она встала, оперлась на меня, и мы пошли домой.

8. ВСЕ ХОРОШО, ПРЕКРАСНАЯ МАРКИЗА!

Все хорошо, прекрасная маркиза,

Дела идут, и жизнь легка,

Ни одного печального сюрприза,

За исключеньем пустяка...

Слова этой песенки еще с вечера звучали во мне, а сейчас проснулся и — снова. Прилипнет такой мотивчик — не отвяжешься, хотя в последние дни не было ничего хорошего. Зима такая суровая, словно кто-то недобрый узнал, что у нас топить нечем и есть нечего.

В нашей школе занятия шли нормально только до морозов. К зиме многих учителей взяли в армию, здание школы отдали под госпиталь, а учиться мы стали в старом ветхом деревянном здании. Дров во дворе этого здания не оказалось, и взять их было негде. Дрова были нужны эвакуированным заводам и переселенцам: быстро исчезли заборы и тротуары. Все, что можно было оторвать от домов на топливо — фигурные наличники, ставни — все шло в ход. Но дров все равно не хватало. Стали болеть оставшиеся в школе старички учителя, стали болеть ученики. Некоторые старшеклассники уходили в армию, другие шли на заводы, фабрики.

Не стало в школе чернил, тетрадей. Писали мы с грехом пополам на аккуратно разрезанных старых газетах карандашиками, каждый огрызок карандаша был большой ценностью. Юрка Садыс принес однажды чернила, сделанные из свеклы. И, представьте, оказалось, что свекольными чернилами можно писать! Но свекла была не у всех. Вскоре и Садысу мать запретила переводить свеклу на чернила. Продукты стали дороже всего. Верно Андрон предсказал, что вскоре все будут по карточкам выдавать.

Сам Андрон еще задолго до введения карточной системы, сразу после сообщения о нападении врага, стал ходить по магазинам и скупать сахар, соль, муку. Но он брал не только продукты. То мешок калош из магазина притащит, то ящик спичек и сумку махорки, хотя сам не курящий.

Мы же с матерью ничего не покупали. Мы то дядю провожали, то отца. Потом от бабушки из Щучьего письмо пришло, что Софрона призвали в армию, а тетя Шура добровольно попросилась, чтобы ее отправили вместе с мужем на фронт. Теперь они вместе служат в одном военно-полевом госпитале. Бабушка написала, что очень скучно ей одной и трудно, но она должна присматривать за софроновским домом. Дескать, вернутся молодожены с фронта, им еще дом понадобится. Поэтому она не может приехать к нам. И еще потому, что Щучье небольшое село, сельскохозяйственное, продукты там дешевле, прожить в трудное время легче.

А у нас с продуктами, после прибытия эвакуированных, стало очень плохо.

Вчера я встал в четыре утра, иначе хлеба по карточкам не получишь. Шел в магазин и думал: ну, теперь я буду первым!

К магазину подхожу и вижу — фигура маячит. Вот черт! Какой-то дед вперед меня пришел! Ладно. Пусть буду вторым. Стал подпрыгивать, бить ногой в ногу, но все равно мерз и завидовал этому деду, что он в своем тулупе расхаживал, как в крепости. Прыгал-прыгал, повернулся лицом к двору и заметил, что и там кто-то топчется. Глянул и заругался даже потихоньку: во дворе еще несколько человек оказалось, они от ветра туда зашли.

Я тоже стал около магазина бегать, греться. Бегал, бегал, а сам к разговорам прислушивался и выяснил, что, оказывается, там не живая очередь была, а по списку. Я стал спрашивать:

— Список у кого? У кого список?

Подошла тетка в трех шалях и спросила мою фамилию.

Потом попросила:

— У кого спички есть — посветите!

— Спички-то нынче десять рублей коробка, — ответил кто то из сумрака.— Кто тебе их зря жечь станет? Свои надо захватить!

— Хватит того, что я свою бумагу и карандаш трачу! — сердито ответила трехшалевая женщина.— Бумага да карандаш теперь тоже дефицит.

Я ее попросил, чтоб она мою фамилию разборчиво написала, а то потом не пустят.

— Ладно! — хмыкнула обладательница списка.— Учить будешь. Ты сто сорок восьмой!

У меня от этого сообщения ноги подкосились. Вот тебе и рано встал, вот тебе и первый! Потом я стал размышлять: раз я сто сорок восьмой, значит не все около магазина ждут, некоторые записались и пошли домой греться. Раз так, то и мне можно идти и вздремнуть, а к открытию магазина вернуться. Сказал деду, а он:

— В пять часов перекличку делать будут, кто не явится — вычеркнут.

Часов ни у кого не было. Сколько времени — неизвестно. Вот, думаю, уйдешь, а тебя из списка вычеркнут, и все пропало. А у меня и так хлебная карточка просрочена на день. Теперь такое правило ввели: за вчерашний день отоварят, а если ты два дня просрочил, хлеб не выкупил, то за день у тебя паек пропал. Легко сказать — выкупи хлеб. Теперь мы прикреплены к магазину на улице Сибирской, в другом магазине нам не дадут. Хлеба привозят мало, кто первый в очереди — тому хватит, а остальные — как знают. Иногда, правда, талоны жмыхом или отрубями отоваривают, но жмых этот — как дерево, и по твердости и по вкусу, а из чего сделан — этого даже мать не могла понять.

Хотя я и бегал, пальцы на ногах у меня занемели, В пять часов начали перекличку, тут откуда-то мужчина с другим списком объявился, и у него в том списке было записано сто пятьдесят человек. Ругань началась. Наши доказывали:

— Наш список правильный! Мы его вчера в шесть часов вечера писали!

А люди, которые с тем мужчиной пришли, отвечали:

— Нет, наш список самый правильный, мы его вчера в обед начали писать!

Вот какое дело получилось. Стал я уже двести девяносто восьмым. Все ругались, спорили. Мужчина, у которого сто пятьдесят человек в списке, поднял бумажку над головой:

— Которые мои, за мной! — и побежал на магазинное крыльцо. За ним кинулись и те, которые были его, и те, которые из нашего списка. Я немножко замешкался и оказался в хвосте. Кричу:

— Я сто сорок восьмой! Мне на крыльцо надо!

- А кто-то в рифму отвечает:

— Лезь, если сила есть!

Откуда она у меня, сила, если я два дня хлеба не пробовал? А там, на крыльце, какую-то женщину придавили, и она завизжала по-дурному. Вообще тех, кто ближе к дверям был, давили сильно, Толпа все прибывала, все сильнее напирала. Я уже и не знал: завидовать или нет тем, которые у дверей. А до открытия магазина было еще далеко: его только в восемь открывают, если, конечно, привезут хлеб. Одно радовало: стоять в толпе было теплее.

Часа три мы там у магазина толкались. Потом, когда магазин открыли, началась такая давка, что я забыл про свой номер сто сорок восьмой, пусть, думаю, буду хоть пятисотым, лишь бы совсем не задавили.

Уже несколько раз случалось так: только моя очередь начнет к прилавку приближаться — хлеб кончается. Таки в этот раз произошло. Я уже у самых весов был, чувствовал, как хлеб пахнет, когда его продавщица большим ножом режет, даже слюнки у меня текли, горло само собой глотать начало, хоть в нем ничего не было. «Хоть бы хватило, хоть бы хватило!» — мысленно просил я сам не знаю кого. А впереди девчонка стояла, у нее было много карточек, и ей последнюю булку взвесили. Продавщица крошки в ящик смела и сказала:

— Все!

Покупатели загалдели, кто-то заплакал, а один мужчина кулаком по прилавку стучал:

— У них, наверно, еще есть, проверить надо!

Продавщица сказала, что без милиции никого за прилавок не пустит, что у нее всего одна булка лежит, которой работникам магазина карточки отоварены. Но, может быть, сегодня еще муку подвезут.

Слышим, во дворе заскрипели полозья: муку в самом деле привезли. Пока ее принимали, все волновались, переживали. Потом продавщица снова стала за весы, и я ей сунул свои карточки.

— Во что тебе?

Вот так раз! Во что! Я же про муку не знал, за хлебом собирался.

— Что ты мне голову морочишь?! Не в ладоши же тебе вешать? Следующий!

Я испугался, что мне муки не хватит, сдернул с головы ушанку и на прилавок:

— Вешайте сюда!

Оказалось, что муки дают намного меньше, чем хлеба. В моей ушанке на дне была всего горстка муки. Я засомневался: не обманула ли меня продавщица, некоторые ведь обманывают. Но мне так объяснили:

— У муки припек бывает, потому ее и дают меньше, тесто замесишь, лепешки испечешь, их много будет.

Домой я прибежал с заиндевелыми волосами, уши у меня онемели, но я думал о том, правда или нет, что припек получится и лепешек много будет. Хорошо бы, потому что по дороге я не вытерпел и чуть ли не третью часть муки съел. Чтобы растопить плиту, пришлось сломать старый стул, который всегда стоял на кухне. Я видел, что мать расстраивается из-за этого стула, и говорил, что он только зря место занимает, а без него на кухне станет намного просторнее. Жира у нас никакого не было, и мать ухитрилась испечь лепешки, подкладывая на сковородку старые газеты. Бумага коегде впеклась в тесто, но мать сказала, что немного бумаги нам не повредит, лепешки от нее только толще. Что же касается припека, то он, действительно, получился, но не такой большой, как мне хотелось.

Я поел, постелил на плиту матрац и лег спать. А мать оставшиеся лепешки заперла в сундук и ушла. Я спал долго, почти до обеда, пока плита греть снизу не перестала, мне снились огромные, не обхватить, лепешки. А теперь вот проснулся, и звучит во мне эта самая «Маркиза»: