Дома и на работе дядя Петя изо всех сил старается вести себя хорошо, чтобы никаких огорчений у матери не было. Но это не всегда у него получается.

Разве дядя виноват, что Андрон пишет в контору жалобы. Длина верстака должна позволять каждому мастеру свободно положить локти на верстак, но с тех пор, как дядю поместили рядом с Андроном, одному его локтю не хватает полсантиметра пространства. Штаневич требует, чтобы его пересадили на другое место. Ясно, что ему хочется сидеть у окна, выходящего на северную сторону, в него падает мягкий свет, не дающий теней. Но там сидят лучшие мастера, Андрона туда все равно не посадят.

В одном из своих заявлений Штаневич указал, что дядя мой плохо еще знает часовое дело, что он к тому же — совместитель. Тут-то и выяснилось, что дядя по вечерам работает в цирке униформистом. Дядя пояснил дома, что подсмотрит там приемы и со временем станет жонглером или канатоходцем. Мать сказала:

— Всю жизнь болтался, как шевяк в проруби, не надоело?

Мать очень недовольна дядиными увлечениями. Она опасается, чтобы я не вырос похожим на дядю. А я думаю, что это было бы для меня великое счастье.

6. В МАСТЕРСКОЙ ЗВУЧИТ «ИНТЕРНАЦИОНАЛ»

Бывают зимы, когда наваливает столько снега, что он лежит до конца апреля. Так было и теперь. Приближались первомайские праздники, а во дворах, на берегу Ушайки еще лежал снег. Он, правда, осел, стал рыхлым и ноздреватым, но его еще было много. И тогда в наш двор высыпали стар и млад, чтобы к первомайскому празднику очистить все вокруг. Снег мы собирали в стоявшей на санях здоровенный короб, затем вывозили к Ушайке и там на берегу сваливали.

Я тоже орудовал лопатой и думал о том, что своими руками укорачиваю зиму. Мне было немножко жаль, что она кончалась. Есть в ней немало прекрасного — катание, например.

Еще в прошлую зиму.я катал Верку Прасковьеву на санях и представлял ее Гердой из сказки. А в эту зиму она уже выросла такая, что в санки не поместится. Какая уж теперь из нее Герда!

Всю зиму я катался и на санях и на коньках один и представлял, что цепляюсь к саням Снежной королевы. Летит мимо кошева, прицепишься к ней длинным проволочным крючком, мчишься в темноте, так, словно это не ты движешься, а мимо пролетают желтые пятна далеких и близких окон. Кошевка в несколько минут унесет тебя на другой конец города. Куда она поедет, куда свернет — неизвестно, в этом-то вся и прелесть.

Подвода — хуже, но тоже ничего. Бывает мороз такой, что туман кругом, но издали слышишь: полозья скрипят, лошади всхрапывают. Выныривают из тумана закуржавевшие лошадки. На первых санях сидит возница и из глубины громадного тулупа покрикивает лениво и важно: «Н-но!». Вторая лошадь за узду привязана к первым саням, следом третья лошадь и так далее. Иногда подвода бывает в пять-шесть саней, цепляйся смело, если хозяин и заметит, то всегда успеешь убежать. Только подводы движутся медленно, а мы любим скорость, хочется куда-то лететь, мчаться, чем быстрее, тем лучше.

Надышишься морозным воздухом так, что кажется — сам весь из воздуха состоишь, идешь домой с одним желанием: упасть в постель, а на снегу возле дома словно кто желток разлил, это — фонарь, освещающий табличку с номером дома.. В мороз лампочки лопаются, как мыльные пузыри, меняют их часто.

Но теперь мы увозили со двора остатки зимы. Дядя Петя так работал ломом, что ему стало жарко, он скинул полушубок, остался в одной майке, тело в прошлогоднем загаре, как шоколад. Верка Прасковьева смотрела так, словно ей хотелось откусить кусочек. Моя мать с крыльца крикнула:

— Петька! Сдурел! Оденься сейчас же!

А дядя никакой простуды не боится. Да и тепло было. Хотьи снега еще много, но солнышко пригревало, с сосулек капало, позванивало: тень, тень, тень! И мне, вспомнилось, что все последние вечера у нас дома почти такой же звук был слышен. Это отец доделывал свои музыкальные часы. Иногда он засиживался до поздней ночи, и, уже засыпая, я слышал, как у него на верстаке что-то позванивало: тень, тень!

Дядя Петя разогнал короб со снегом, сам стал на запятки и мчался с санями под уклон. На берегу короб перевернулся, шоколадное тело скрылось в снегу. Затем дядя выскочил из снежной каши и вприпрыжку повез пустой короб обратно. Схватил с воткнутой в снег лопаты свитер, стал растираться, полушубок зажал между колен. Верка подошла и сказала:

— Дайте, Петя, подержу...

Следующий короб доверили везти мальчишкам. Мы с Садысом стали на запятки, оттолкнулись ногами. Сани ехали все быстрее. Приближался откос, по которому мы могли съехать на лед.

— Ванте, тормози в лапте! — вдруг завопил Садыс и спрыгнул с саней. Я мчался дальше, мог бы на лед скатиться, но стоявший на берегу парнишка из соседней усадьбы, Витька Кротенко, крикнул мне:

— Заушаечники!

Так у нас называют тех, кто за Ушайкой живет. Зимой у нас вражда: если мы к ихнему берегу подойдем, они нас ловят, они к нашему берегу подойдут — мы их ловим. Могут но шее дать или веревочку, которой коньки подвязаны, перерезать, ковыляй домой и коньки в руке неси. Иногда мы собираемся в отряды и обстреливаем друг друга снежками.

Заушаечники возле самого нашего берега около парнушки суетились. Парнушку эту, как только станет лед, строят на реке Дюба с отцом, а весной раскатывают по бревнышку и увозят к себе во двор. Зимой в ней печка-буржуйка топится, во льду две продолговатые проруби, по краям положены доски. Женщины встают на них коленками и полощут белье. Вода в проруби ледяная, но от белья валит пар, и кажется, что — кипяток. Я раз руку туда сунул, мать заругалась: утонешь! А в прорубь свалиться и вправду просто. Однажды мать Юрки Садыса тетя Агаша поскользнулась и — в прорубь. Думали — конец ей, но у Дюбы предусмотрено: он за парнушкой полынью продолбил, чтобы упущенное белье ловить, в нее тетя Агаша и выскочила.

Проруби зимними ночами сильно обмерзают, их каждое утро заново кайлить надо. Зато и драл Дюба за вход в парнушку с каждой хозяйки по рублю. Зайди кто бесплатно, так он, пожалуй, и утопит. Теперь он должен был парнушку разобрать, ведь скоро лед тронется, да, видимо, не успел.

Заушаечники сдирали с парнушки доски, кричали:

— Соломы тащи! Поджигай гадскую парнушку!

Понятно, что они хотели Дюбе насолить. Он как в мальчишечью игру вмешивается? Поймает заушаечного пацана, ага, мол, вражеский лазутчик! Снимет с него шапку и коньки, потом на толкучке загонит.

Садыс спрыгнул с саней, меня не предупредил и исчез куда-то. Пока я оглядывался, он появился вместе с Дюбой. Дюба опух с похмелья, волосы из-под шапки в разные стороны торчат, а в руке — ружье.

Дюба поднял ружье и стал на заушаечников наводить.

«Что ж это такое?! — подумал я.— Это ж не снежки, не игра! Как же можно в людей стрелять?» Смотрю, Садыс улыбнулся:

— Пимы сними!

— Зачем это? — спросил я.

— Сердце искать, оно теперь у тебя в пятке!

Хотел я ему тоже что-нибудь такое ответить, но тут прибежали к берегу отец и дядя. Дюба увидел их, ружьем замахал:

— Не подходи на два с половиной шага!

Дядя подвигался бочком:

— Чего ты? Я ведь только посмотреть — какого оно калибра! — Вдруг, обернувшись, дядя воскликнул: — А с парнушкой твоей что стало!

Дюба посмотрел в сторону парнушки, в этот момент дядя выбил у него ружье, сделал подножку, сел на Дюбу, отделил ствол от приклада и начал этим стволом Дюбу лупцевать:

— Не пу-гай де-тей! Зря форс не гни!

Потом дядя размахнулся и отправил ствол в прорубь, ту-да же бросил и приклад. Дюба искал в снегу шапку, всхлипывая, говорил дяде:

— Попомнишь... Такое же купишь, не то, не я буду...

Дядя посмотрел Дюбе прямо в глаза:

— Я тебе корову куплю без рогов и хвоста. Понял? Потихушник! Сундук деревенский!

Мать тоже прибежала на берег, потянула отца и дядю за рукава. Я пошел за ними. Мать говорила:

— Надо было милицию вызвать, а самим не ввязываться. Он потом знаете что может устроить?! Это ж баклан, бандит настоящий!

Дядя Петя ее успокаивал:

— Я таких губошлепов видал и через забор кидал!

Мать рассердилась:

— Тебе лишь бы кулаки почесать! Всегда во все такие дела надо ввязаться!

Дядя вздохнул и скромно сказал:

— Что же поделаешь, если я, может, единственный тут мужчина, на всей этой Ямской улице.

Мать прищурилась и ответила:

— А мне кажется, что ты на этой улице единственный трепач.

Но вот наступил праздник Первомая, и мать сама смогла убедиться, что зря так про дядю говорила, что второго такого мужчину не только на нашей улице, но и во всей артели «Вперед», а, может, и во всем городе не найти.

Каждый коллектив на демонстрацию собирался возле своего учреждения. Возле конторы артели «Вперед» собрались фотографы, портные, парикмахеры и часовщики. Мастера из «Точмеха» держались вместе, кучкой. Бынин завернул рукав пиджака и стал проверять время. А на руке у него — штук десять часов, одни над другими. Не для хвастовства. Этого дело требует. Бывает, что часы висят на гвоздике или лежат на верстаке и ходят отлично, а выдадут их клиенту — они или спешить или отставать начинают, а то и совсем станут. Вот и считается лучшим способом проверять часы на руке.

Отец оправлял красный бантик на лацкане пиджака, дядя шутил, отбивал на тротуаре чечетку черными ботинками, которые были так начищены, что в них можно было смотреться, как в зеркало.

Когда все работники артели собрались, председатель товарищ Елькин и технорук стали думать, кому дать знамя нести. Технорук сказал, что передовику, но товарищ Елькин не вполне с ним согласился. Передовики-то бывают разные. Скажем, Бынин — передовик, но если дать ему знамя нести, никакого эффекта не будет. Надо, чтобы труженики видели, что это, действительно, идет артель с гордым названием «Вперед». Знаменосец должен обладать хорошей внешностью. Пусть даже это будет не совсем передовик. Тут выяснилось, что стройнее и мужественнее дяди Пети во всей артели мужчины не найти.

— Только тебе переодеться нужно в спортивный костюм,— сказал товарищ Елькин.

Тут же кладовщик принес брюки, а курток не было. Дядя сказал, что может идти в майке. Когда он снял рубаху и все увидели его бицепсы, то поняли, что лучшего знаменосца быть не может. Правда, крокодил, кусающий себя за хвост, из-под майки был виден, но самую малость, только хвост и зубы, так что, кто эту татуировку раньше не видел, тому ни за что не догадаться, что там дальше — под майкой.

Началась демонстрация, и дядя шел впереди колонны, высоко держа знамя артели «Вперед», и на него глядели толпы людей. Мы с матерью тоже смотрели. Отца мы так и не увидели, он на людях стесняется, поэтому в центре колонны спрятался. Бынин же, наоборот, вылез в первый ряд, хотя его никто об этом не просил, шел вслед за дядей Петей и смотрел в небо, изо всех сил размахивая руками.

Потом прошли колонны других рабочих, и я гордился своим городом: сколько здесь разных предприятий! Работники спичфабрики пронесли огромную, сделанную из бревна спичку, картонный язык пламени поджигал картонную бочку с порохом, на которой сидел капиталист в дергуновском цилиндре. Перед колонной завода «Металлист» везли знамя на настоящем мотоцикле, рабочие, видно, его сами собрали, потому что одно колесо у него блестело никелем, а другое было черное, мотоцикл стрелял, как пулемет, и обдавал улицу сизым дымом. Прошли колонны фабрики карандашной дощечки, лесозавода, канатной мастерской и дрожжевого завода. Мне показалось, что запахло дрожжами, вспомнилось красное кирпичное здание на окраине города: там ничего не стучит, как на других фабриках, тишина, и из окон-бойниц идет такой запах, что дышать легко и приятно. Вот так пахнут дрожжи, когда их не одна осьмушка, а целые тонны. Некоторые старухи специально приходят к дрожжевому заводу подышать, чтобы бодрее себя чувствовать.

Мы с матерью пошли к памятнику погибшим борцам: за площадью, в сквере — каменная игла, и на ней фамилии людей, которых когда-то колчаковцы здесь расстреляли. Через некоторое время сюда подошли все работники артели во главе с товарищем Елькиным. Он положил к обелиску букет, снял шляпу, постоял, а потом задумчиво сказал:

— И я мог быть тут...

Все стали его просить, чтобы рассказал, как дело было, но он не захотел. Многие и так знают. Его ранили в грудь, он упал, притворился мертвым, а когда колчаковцы за лопатами пошли, незаметно уполз. Лежат теперь здесь борцы разных национальностей, мы иногда мимо проходим, о них и не думаем, привыкли. А представьте себя на их месте! Ведь все это — было! Я в тот майский день это особенно почувствовал, глядя на седую голову товарища Елькина. Даже сердце сжалось, хотя я никогда его в себе раньше не ощущал. Но потом я подумал, что всех богатеев-шкурников до моего рождения изгнали, значит, мне огорчаться теперь нечего, больше никому в скверах памятников ставить не придется.

В праздничные дни у нас в городе все жители вывешивают флаги, даже старорежимная бабка Федоренчиха укрепляет на своей избе красный флаг. Флаги на ветру полощутся, щелкают. На улицах всегда есть на что посмотреть. Вот в витрине книжного магазина сделали шалаш, и возле костра Владимир Ильич Ленин склонился над блокнотом, что-то пишет. Языки костра шевелятся, как настоящие. Над технологическим институтом лампочный паровоз крутит колесами. В витрине у рыбников сидит картонный рыбак с удочкой, поплавок в маленьком озерке покачивается. Рыбак сидит, сидит, потом р-раз! — на крючке сверкает настоящая рыбка!

Отец в этот праздник тоже сделал горожанам сюрприз. В окне мастерской кузнецы стучат по наковальне, которая установлена на земном шаре. Они людям счастье куют. Их, по рисункам художника Пинегина, из фанеры и папье-маше сделали воспитанники «Испра», а двигатель мой отец с Леней Зубаркиным изобрели. Внутри спрятаны два граммофонных механизма. Диски вращаются, приделанные к ним штифты нажимают на рычаги, приводят кузнецов в движение. Пока у одного механизма пружина раскручивается, другой надо заводить. Часовщики решили дежурить по четыре часа каждый. Сейчас отцова очередь. Мы входим в мастерскую, а там — все точмеховцы. Мастера сегодня такие нарядные: у каждого на пиджаке алый бантик, все аккуратно причесаны, кроме, разумеется, Андрона, ведь лысину не причешешь.