Но тут оказалось, что ни одной годной лодки в селе нет — все текут.

— Черт знает что! — возмутился Петухов.— Неужели вы здесь за восемь лет советской власти не могли при пожарной части организовать спасательную службу?!

Кто-то напомнил, что Картас весной беснуется, а ле­том — курице по колено.

— Какого парня потеряли! — горестно вздохнул Ру­кавишников.— Какого парня! Окрисполком его всем в пример ставил... Поэт был.

Я вспомнил: да, действительно, Никодимов писал сти­хи. Даже печатался в окружной газете.

И еще вспомнил свой первый разговор с погибшим. Никодимов готовил проект постановления РИКа о моем утверждении в должности.

— Тяготит меня членство в президиуме,— сказал Ар­кадий Ильич, когда мы разговорились,— по натуре своей не имею склонности командовать людьми. Да и генеало­гия неподходящая — все Никодимовы или учителя или попы...

Затем из разговора выяснилось, что это вполне ин­теллигентный человек, кончивший учительскую семина­рию, и один из немногих хорошо грамотных бывших партизан.

Партизанил Аркадий Ильич в одном из алтайских отрядов, имел партизанский значок, но говорил об этом всегда со смущенной улыбкой.

Таков был Аркадий Ильич Никодимов.

И вот теперь его нет. В чем же дело?!

Что за причина самоубийства?!

Именно это и спросил секретарь райкома Петухов, смотря на меня в упор.

И все смотрели на меня.

Оставалось только встать и заявить официально:

— Приступаю к производству предварительного след­ствия по делу о самоубийстве Никодимова. Товарищей, имеющих какие-либо сведения, соображения или доку­менты, касающиеся данного случая, прошу зайти ко мне в камеру.

В основу расследования каждого самоубийства положено решение трех неизвестных: а) самоубийство или замаскированное убийство?; б) если самоубийство не­ оспоримо— причины его?; в) не было ли виновных, вы­нудивших икса совершить самоубийство?

Уголовным кодексом предусмотрена статья, караю­щая за понуждение к самоубийству.

На первые два вопроса нужно всегда отвечать в са­мом начале следственного производства.

Свидетельство двух прачек само по себе исключало любую версию о насильственной смерти. Таким образом, ответ на первый вопрос может считаться решенным: да, самоубийство!

Итак, нужно приступать к решению неизвестного «б». О неизвестном «в» заботиться еще рано. Да и прак­тика показывает, что с этим пунктом следователь встре­чается чрезвычайно редко. Существует он больше ради проформы.

Зампредседателя РИКа Пастухов, с которым Никоди­мову приходилось чаще всего обращаться по службе, на допросе сказал:

— Последние дни он все какой-то сумной ходил… Вроде — сам не свой... Я его спрашиваю: что, мол, с то­бой, Аркадий? Может, говорю, с женой нелады или еще что случилось? Он ответил: так, просто так, говорит, товарищ Пастухов... Грусть беспричинная... На меня, го­ворит, весной всегда находит тяжелое настроение... Не беспокойся. Пройдет!

Покончив с первыми краткими вопросами, я созво­нился с Дьяконовым:

— Сходим к нему на квартиру, Павлыч?

— Обязательно... Заходи за мной, тебе по пути.

Жена Никодимова, худенькая болезненная женщина, в эти трагические дни отсутствовала — лечилась от ту­беркулеза в далеком санатории. Районные власти посла­ли ей телеграмму, составленную в осторожных выраже­ниях...

Супруги, к счастью, были бездетными.

Комната Никодимова если и поражала чем, то лишь аккуратностью и чистотой. Простая самодельно-крестьян­ская мебель, окрашенная «вохрой», аж блестит — до того вымыта! Помнится, еще моя квартирная хозяйка говори­ла, что к Никодимовым ходит делать уборку и мыть полы некая Нюрка, санитарка больницы.

В шкафу скромная одежда, белье, охотничьи принад­лежности.

В единственном ящике стола, покрытого чистейшей скатертью, разная мужская мелочь, замки ружья и — обе пружины — поломаны. Само ружье, с отвинченными зам­ками стоит в углу за койкой.

Мы с Дьяконовым переглянулись: вот почему река а не пуля!

Внимание привлекла выпуклость скатерти на столе.

Подняв скатерть, увидали толстую тетрадь, сшитую из нескольких школьных.

Единственная запись в тетради — незаконченное стихо­творение.

Жизнь моя — измучённая кляча...

Приведенная в обдирный двор.

Что же... Я спокоен. Я не плачу,

Собственный встречая приговор...

Знаю я, что солнце не потухнет,

Петь в лесу не перестанет соловей

Если...

 Здесь стихотворение обрывалось, и конец страницы был наискосок разорван широкой чертой острого пера. Сломанное перо торчало в ученической ручке, валявшей­ся под столом...

Черт, как воняет! — поморщился Виктор Павлыч.— И лекарством каким-то пахнет и особенно... Чувствуешь? Керосином…

Действительно, в комнате пахло керосином.

— Наверное, пролили... Ну, давай посмотрим постель.

На постели не было ничего интересного.

— Ни-че-го!..— вслух сказал я.

— А знаешь, керосином-то пахнет от матраца — ото­звался Дьяконов.— Клопов выводили... Ну, попробуем по­говорить с хозяйкой...

Но расспросы квартирохозяйки Никодимова остались безуспешными. Девяностолетняя без малого, полуглухая полуслепая, старуха ничего не могла сообразить и только сама спрашивала:

— А шго, батюшка, што Аркаша-то шкоро вернешя?

Фатеру-то как, батюшка? Иде же Аркаша? Заарештовали вы ево, што ли?

Дьяконов смеялся, а я напрасно старался объяснить.

— Не вернется твой постоялец!.. Самоубийством он покончил. Самоубийца, утопился

квартирант твой бабка...

Бабка отвечала;

— И шибко убился, болезный? Шходить бы прове­дать, да ноги не ходють...

— Утопился, говорю! — кричал я в ухо старухе.

Наконец, уяснив смысл происшедшего, старуха удов­летворенно и спокойно заявила:

— Шпомнила! Бабы-прачки яво утопили... Фекла Прокудкина, штерва... Бешпременно Фекла... Путался с ей Аркаша...

— Новая версия,— сквозь смех сказал Дьяконов.— Держись, следователь! Вон как дело повертывается!

Пришло время засмеяться и мне: Фекле Павловне Прокудкиной, свидетельнице происшествия, больничной прачке, было за шестьдесят...

Дав эту целевую установку, старуха замолчала. Толь­ко губы беззвучно шевелились, словно перемалывали жвачку...

— Черт побери! — ругнулся Дьяконов, когда мы вы­ шли из пропахшей керосином комнаты на воздух,— хоть бы записку оставил!

— А стихотворение? Мало тебе этого? Что, ты не встречал людей, разочарованных жизнью?

— Ну, ладно, пойдем-ка на берег, узнаем: как там с поисками тела...

Трупа все еще не нашли, хотя плавали уже пять ло­док и багорщики тянули по дну реки самодельный трал.

Работать было очень трудно: весенняя река буйствовала и несла много леса-плавника.

На третий день утром Игорь протянул мне запечатан­ный сургучом конверт из свежей почты. Это было... пись­мо Аркадия Ильича.

Он писал:

«Знаю, что доставлю вам много хлопот и вы, с прису­щей вам добросовестностью в работе, будете долго доиски­ваться причину, толкнувшую меня на добровольную смерть. Вот поэтому я и пишу. Хочу рассказать вам все, всю правду. Я — сифилитик...

Понимаете? — си-фи-ли-тик. Отверженный. Это откры­тие я сделал совсем недавно, хотя предполагал о болез­ни еще несколько лет назад. Над нашей семьей тяготеет проклятие: наследственный сифилис. И вот когда мне уже перевалило за тридцать и я полузабыл об этом боль­шом несчастье, началом которого обязаны мы, Никоди­мовы, прадеду Ивану — попу-расстриге, пьянице и развратнику — несчастье свалилось на голову!

Выехал в город, показался врачу Лейбовичу. Тот меня успокаивал, убеждал подождать с выводами. Но я видел по его лицу, что лжет.

Да и кому лучше знать, как не мне? Не хочу гнить заживо! Лучше уж — одним разом! Я и в государствен­ную больницу ходил. Там то же: успокаивали, словно ребенка. А язва говорила: пора кончать! Прощайте. Не тру­дитесь слишком много над трупом человека, покаравшего самого себя за грехи предка, которого я никогда не знал и не видал, даже на фотографии».

На этом письмо кончалось, но за подписью шел пост­скриптум:

«Об одном прошу вас: пусть никто никогда не узнает об этом письме, кроме властей. Жена моя здорова — я всегда оберегал ее от этого ужаса. Она ничего не знает и пусть никогда не узнает. Хватит с нее и чахотки. Похоро­ните мое тело где-нибудь подальше.

Аркадий Никодимов»

Взволнованный, я прочитал письмо дважды... Итак — тайна раскрылась. Но дело, все равно, надо доводить до конца. Не разыскан труп. Надо допросить врачей Нуж­но ехать в город...

Частно практикующий врач Лейбович показал что Никодимов действительно обращался к нему незадолго до самоубийства.

Врач собственноручно написал в протоколе допроса: «утверждать, что язва была безусловно люэтического ха­рактера, я не берусь, не будучи венерологом. Во всяком случае, требовалась длительная проверка и исследование крови, но больной был в отчаянии и утверждал, что у не­го наследственный сифилис. Успокоить его я не смог и он ушел в возбужденном состоянии, а больше на приемах не появлялся».

Государственная больница выдала справку:

«Никодимов А. И. обращался в больницу в венероло­гический кабинет по поводу подозрения на сифилис. Име­лась, язва в правом паху. Данные анамнеза: наследствен­ный люэс. Направлен на РВ, но в лабораторию не явил­ся и в больницу больше не приходил».

Врач-венеролог заявил:

«Помню, помню... у него была огромная и странная язва в паховой области. Сильно запущенная. Диагности­ровать сифилис я, конечно, без реакции Вассермана не мог. Но больной исчез из поля зрения, а взять его на учет без твердой уверенности в люэсе больница не имела права».

Я спросил:

— Так вы не уверены в сифилисе?

— Видите ли, на определенных этапах развития этой болезни внешние проявления ее часто носят несколько неожиданный характер...

— Простите, доктор: мне просто нужно знать — был у этого вашего пациента сифилис или что-либо другое?

Врач обиделся.

— Странные вы люди, товарищи юристы! Всегда у вас какая-то категоричность! Ну, а если я вас спрошу: можно ли по наружному виду трупа человека, умершего от яда, сразу определить, что здесь — убийство или само­убийство?

— Нет, разумеется...

— Ну, слава богу! Так чего же вы от меня требуете? Вспоминаю еще, что у этого больного была подозритель­ная краснота на спине и в полости горла... И вообще ка­кой-то очень неопрятный человек! Воняло от него потом, керосином, еще чем-то!.. Очень, очень неопрятный това­рищ!

Когда я вернулся из города, Игорь ошеломил меня еще в дверях:

— Никодимова нашли! Вот, читайте!

Труп Никодимова обнаружили далеко, в другой си­бирской реке на месте слияния с нашим Картасом.

Милиция прислала сообщение:

«Нами обнаружен утопленник, похожий на приметы, разосланные вами. Мужчина средних лет. Труп сильно обезображен рыбами и плавником. Лицо деформировано. Конечности уже перешли в состояние жировоска... Цвет волос -- темный шатен, как вы пишете, и волосы длин­ные. Усов и бороды нет. Поскольку у нас и в соседних РУМах нет заявлений об утопленниках, полагаем, что об­наруженный памп есть утонувший гражданин Никоди­мов А. И.

Начальник РАО Григорьев

Уполномоченный УГРО Васильцев»

— Заготовить постановление о прекращении дела за отсутствием состава преступления? — спросил Игорь.

— Постановление? Нет, подожди... Пиши телеграмму:

Корсаково РУМ Григорьеву

срочно есть ли трупе язва паховой области также немед­ленно шлите одежду трупа посылкой.

— Да, вот еще вам телеграмма из Абастумана:

Положение Никодимовой безнадежное выехать не мо­жет смерти мужа не сообщили главврач Тихонов.

— Ну что ж поделать? Отправляйся на почту, а мне давай всю корреспонденцию и газеты.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год...

Гибнет экспедиция Нобиле. Ледокол «Красин» спаса­ет «гордость Италии». Растет Днепрогэс. Строятся другие гиганты индустрии. Колхозная сеть — все крепче. Серед­няк примеривается и взвешивает «чо к чему» его все больше «тянет» к коллективу.

Но... За границей лорды и магнаты капитала мечут громы и молнии против Страны Советов. А дома «пра­вые» путаются под ногами партии, выдвигают свои «тези­сы», пытаются тащить страду от гигантов к ситчику… К деревне кулак все чаще лезет на сеновал за обрезом...

Ну, а теперь официальная почта. Начнем с этого па­кета с семью замками, то бишь с пятью печатями и гри­фом: «Секретно», серия А».

«В связи с резким поднятием уровня народного хо­зяйства, курсом на ликвидацию частновладельческого ка­питала, принудительным сокращением нэпманского торго­вого оборота и наступлением на- кулака в сельской пери­ферии, отмечается оживление классово враждебных элементов, повсеместно оказывающих упорное сопротив­ление. По краю зарегистрирован ряд террористических актов, направленных на совпартактив и маскируемых бытовыми обстоятельствами и обстановкой. Предлагается: при расследовании дел об убийствах самым тщательным образом изучать мотивы убийств, классовое лицо пре­ступника и жертвы. При первых признаках политических мотивов убийства — квалифицировать преступления не по ст. ст. 136 и 137, а по ст. 5 8 - 8 УК РСФСР. Мерой пресечения избирать содержание под стражей с особо-строгой изоляцией. О всех подобных делах немедленно доклады­вать в округ и всю работу контактировать с уполномо­ченным ОГПУ… »