Но вместо Ромки ответил я:

— Добрый вечер, хозяин!

Уже взошла луна, и мне было видно, как Адам Ивано­вич бросился к шалашу. Я спокойно предупредил из за­рослей камыша.

— Ружья там нет.-—И, щелкнув курком нагана, ми­ролюбиво добавил: — Не будем ссориться, Адам Ивано­вич. Стоит ли из-за дерьма дружбу терять?

— Купили! — сокрушенно сказал лысый.-—Кого купи­ли? Только подумать — меня купили!..

— Револьвер у тебя есть? Лучше не шали... Подумай сам, тебе больше двух лет не дадут, а за вооруженное со­противление — расстрел... Какой тебе расчет, фабрикант?

— Слышь... Заготовитель! — тоже миролюбиво ответил «фабрикант».— А может, все же сойдемся? А? По-хоро­шему?

— Клади револьвер на землю!

— То-то, что нету... Ромку-то вы хлопнули, чо ли?

— Жив. Спит...

— Вот сволота! Да уж хватит в прятки играть. Вы­лазь... заготовитель. Я — без дури... И впрямь — расчета нету.

— Ложись на землю лицом вниз!

Когда утром мы вернулись в деревню, на берегу мо­ментально собралась толпа. Мужики почесывали затылки, плевали в размалеванную тыкву, ощупывали «морду» и белый халат сконфуженно и смущенно. Потом от толпы отделился Евстигней Матвеевич, подошел к скромно сто­ящему возле лодки Адаму Ивановичу и, широко размах­нувшись, дал ему в ухо. Адам Иванович жалобно вскрик­нул и плюхнулся в воду. А поднявшись, закричал на меня:

— Пошто вы безобразие допущаете?! Ответите!

Мужики грудились вокруг мокрого «фабриканта», сжав кулаки. Я пригрозил тюрьмой.

Цыган вдруг повернулся лицом к озеру, сложил обеладони трубкой, нагнулся к урезу воды — и окрестность огласилась сперва диким хохотом, а затем великолепным воем старого, матерого волка.

В толпе ахнули и засмеялись.

— Под расписку бы, а? Гражданин начальник? А я не подведу: зимой сам на кичеван вернусь,— взмолился Ромка.

Пришел председатель. Прочитав мое настоящее удо­стоверение, восторженно чертыхнулся.

Потом мы отправились к дому Адама Ивановича. По­нятые уже выносили из подполья избы четвертные бу­тылки, полные «живительной» влаги, по команде Игоря били кольями стекло. Вонючая жижа растекалась по дво­ру и медленно поглощалась землей...

Мужики вздыхали, сожалительно крякали и эхали, а жена Евстигнея Матвеевича кричала на всю деревню:

— Вот где он, паралик ево разбей, держал слезы наши горькие! Сколько же он, окаянный плешивец, за энто зелье, будь оно проклято, денежек да рыбы с нас вытянул! Бейте, мужики. Бейте в мою голову! Радуйтесь, бабоньки!

В Святском я, допрашивая Адама Ивановича, спросил:

— А для чего вам, собственно говоря, понадобилась вся эта история с привидением?

Адам Иванович уже оправился от первых потрясений и отвечал весело и непринужденно:

— Так вить я уже вам еще в Урманке докладывал: рыбы нонче на озере невпроворот. Мужики вконец ожадничали — прошел слух, что Евстигней хотит залезть на тую одногу, а у ево два десятка сетей... Вот и следовало аппетит у мужиков отшибить... Могли, жадюги, все хо­зяйство мое порушить... А «заводик»-то, сами видали, по­ди, как думаете? Вить такое оборудование сызнова не ско­ро добудешь... Одних труб-то сколь... дымоходы-то у меня, поди, заметили, по низу выведены. Сверху дымка нет...

— Так все годы и держали «завод» в восточной отноге?

Адам Иванович ухмыльнулся.

— То-то, што нет... Ране-то в тайге аппарат держал… Да, видишь, несподручно. Далеко... Вот я и подумал пе­ретащить к дому ближе... А тут еще Ромка-цыган ко мне прибился... Перетащили... вдвоем летом, да не рассчитал я, что восточная отнога — самая рыбная. И хоть участок мне на сходе выделили в восточной, да ить все одно ле­зут они... ночью не узоришь, как он сетей натычет...

— Значит, решили отвадить рыбаков от восточной при­видением?

— Да... А только вышел перебор...

— Свидетели утверждают, что вы торговали самогоном еще с колчаковщины?

— А это уж дело ихнее, что утверждать…

— Так сколько же лет вы занимались самогоноварением и самогоноторговлей?

— А это уж дело ваше. На то вы и при должности...

На объединенном заседании бюро райкома и президи­ума РИКа мой доклад о состоянии умов в дальней дерев­не Урманке выслушали с интересом, но несколько сму­щенно. После доклада Пахомов осведомился:

— А цыган как туда попал?

— «Праотец Адам» нашел его случайно в лесу, соби­рая шишки для своих аппаратов. Беглец голодал. В наш район цыгане еще не подкочевали, Выйти в деревню бы­ло опасно — «меченый». Могли пришибить. Цыган по но­чам шарил в погребах, но это было малодоходным и очень опасным делом... Самогонщик обнаружил его уже обесси­левшим. Подобрал сироту, накормил, одел, «приставил к делу». Вообще, у Адама Ивановича уже был опыт по ча­сти такой филантропии: при Колчаке на него батрачили два белогвардейца-дезертира. Батрачили за хлеб и жили под вечной угрозой выдачи. Когда начался разгром колча­ковщины, Адам Иванович все же выдал своих подопеч­ных, и проходивший лесом отряд какого-то бравого пору­чика обоих дезертиров расстрелял...

— Вот сволочь! Судить по всей строгости законов!

Вечно угрюмый, болезненный народный судья Иванов бросил зло:

— Нас судить нужно! По всей строгости!

А секретарь райкома, товарищ Петухов, резюмировал состояние духа членов президиума кратко, но вырази­тельно:

— Стыдно, товарищи! Стыдно! На глазах — и такое!..

Спустя неделю в Урманке была открыта школа, орга­низованы медпункт и рыболовецкая артель.

Самокритичный нарсудья Иванов квалифицировал де­ло самогонщика не по «слабой» статье Уголовного Кодек­са о самогоноварении, а по какому-то указу двадцать вто­рого или двадцать третьего года. И Адам Иванович про­следовал в отдаленные места на пять лет...

В конфискованном доме устроили избу-читальню.

Мне почему-то тоже захотелось «пристроить к делу» цыгана Ромку. Вероятно, заразился филантропией у доб­рейшего Адама Ивановича.

Я добился замены цыгану неотбытого срока заключе­ния принудительными работами и взял его к себе куче­ром, благо камере разрешили купить двух лошадей. Это был прекрасный лошадник. Он кучерил у меня добросо­ вестно все лето, осень и зиму. Но к весне двадцать вось­мого года исчез, прихватив два новых хомута.

Гейша, вернувшись домой, целый месяц отворачива­лась от своей плошки с овсяной похлебкой и ходила обе­дать к Игоревой хозяйке.

Однажды я услышал, как Игорь в коридоре РАО го­ворил Шаркунову:

— Гейша — изумительная собака! Никогда не ворует. Хоть на нос ей положи, скажем, прекрасную большую котлету — не возьмет. А самое главное, чует преступника за версту! Да, да — факт! Я тоже не верил, но сам убе­дился!

Самоубийство Никодимова

Весна тысяча девятьсот двадцать восьмого обрушила свое тепло на Святское как-то сразу, вдруг.

Еще стояли холодные дни, за селом резала глаз все та же, надоевшая за зиму, исполосованная следами зверья снежная целина, еще не потемнели дороги и утренники были морозны совсем по-зимнему, но однажды ночью прилетел в село теплый ветер-южак.

Прилетел и начал озоровать: гремел железом крыш, по-разбойному свистал в водостоках каменных хоромин больницы и РИКа, оторвал несколько ставен, повалил подгнившие ворота у дома вдовы Ремешковой и с рас­светом ринулся дальше на север.

А в полдень заполыхало в небе ярчайшее солнце.

Не прошло и трех дней, как ощеренные иглами, гряз­но-серые кучи снега стали оседать и расплываться голу­быми лужами, и понеслись по улицам мутные потоки, унося с собой разный, выброшенный за ненадобностью, житейский хлам.

Большущий оконный «реомюр» больницы вымахал синюю жидкость высоко над красной чертой.

Рощу облепили крикливые орды грачей.

И стало ясно: пришла весна. Пришла окончательно и бесповоротно!

Ночью над селом свистели в небе тысячи крыл, и жу­равлиное курлыканье перекликалось с лебедиными фан­фарами. Но всех перекрывает деловитый говор гусей.

— Как ко-го? Его! Ко-го? Га-га! А ты кого?

Наверное, гусихи договариваются о выборе мужей, но охотник, вышедший ночью послушать пролет, весело-угрожающе кричит ввысь невидимым птицам:

— Ага! Кого? Тебя, тебя! Ужо доберусь!

Сегодня воскресенье и, попитавшись пирожками у квартирохозяйки, можно задержаться до полудня дома. Я оторвал календарный листок, распахнул створки окна и хватил полной грудью теплого воздуха.

Ну вот и вторая моя весна в Святском! Как-то прой­дет этот год?

Зима была относительно спокойной, но я, по давнему опыту работы в уголовном розыске, хорошо знаю: вес­на — тяжелое время для следователя. Скоро лягут на мой стол письма о «подснежниках».

Это — не сообщения натуралистов и цветоводов.

Подснежники — трупы, вытаявшие весной из-под бе­лой пелены.

Разные бывают «подснежники».

Бабенка с расколотым черепом, глухой ночью выве­зенная убийцей-мужем из деревни в снега. Дескать: «Ушла ночевать к подружке в соседнюю деревню и не воротилась... Уж я с ног сбился! Искал, искал, и все без толку! Ума не приложу — куда Настя пропала? И заяв­ление в милицию сделал и сам искал—-нет!»

Незадачливый любовник, с лицом искромсанным волчьей картечью из дробовика. «Как выехал сосед Сеньша со двора той неделей, так и не воротился. Копишка-то пришел, а Сепьши нет как нет! Неначе волки загрызли!»

Заготовитель сельпо, ехавший с крупной суммой де­нег и выслеженный на проселочном зимнике предприим­чивым ямщиком. «А как же, встрелся, встрелся... Мы у Федосихи посидели, выпили по косушке и поехали. Он —на Гусевку, сказывал, а я — в обрат, на Журавлиху… Вот такое дело».

«Подснежники» разные, а расчет любого убийцы всегда один: сунул труп в сугроб и дело с концом, вес­ной голодное зверье растащит но частям.

Никто из убийц не читал римского права и не знает юридического постулата древних: «Нет трупа — нет пре­ступления», но каждый думает именно так.

Только так не получается. Волки охотно жрут мерт­вечину поздней осенью, но зимой и весной предпочитают свежую баранину.

И безгласные «подснежники», хорошо сохраненные морозами, для следователя разговорчивы...

Я стою у окна, смотрю на стайку дерущихся воробь­ев почему у них такая подлая манера: все на одного? Самосуд, по всей форме! И забивают насмерть! Как иной раз люди...

— Разреши ворваться?

В дверях Дьяконов.

— Заходи! Садись! Сейчас пирожков притащу.

— Не надо. О чем задумался?

— О смерти...

Нашел время! В природе жизнь! Смотри, как на­ша Картас-река бушует! Ну, прочитал Хаджи-Мурата Мугуева? Крепко?

— Здорово написано!

— Петухов сказал: следующий номер нашей програм­мы Лидия Сейфуллина. «Милость генерала Дутова». И журнал «Сибирские огни». Ну, начнем заниматься? — спросил Дьяконов.— Во вторник Петухов будет прини­мать. И с нас, брат, спрос в первую очередь.

Дело в том, что новый секретарь райкома «протащил на бюро» вопрос о «самообразовании райпартактива».

И теперь мы два раза в неделю прорабатываем русскую и советскую литературу. Это в районе небывалое новше­ство, и бывшим партизанам, занявшим сейчас районные высоты, приходится нелегко... Нам с Дьяконовым легче. Оба мы — книголюбы и оба — слушатели ВЮК — Высших юридических курсов...

— Не хочу, Павлыч... Нет настроения... Вот Желтовский зачем-то бежит... Наверное, на охоту звать...

— Все вы охотники — блажные. Дурью маетесь!

Игорь влетел в комнату без стука и выпалил с пере­дышками:

— Никодимов... только что... покончил... с собой!

— Ты что болтаешь?!

— Кто тебе сказал?!

Игорь шмыгнул носом. Когда он волновался или злился — всегда шмыгал. Эту привычку он сохранил до седых волос и прокурорских вершин.

— Никто не сказал... Вернее, все сказали. Они все у предрика в кабинете... Вас вызывают. И к вам, товарищ райуполномоченный, на квартиру послали. Утопился… Бросился в Картас.

Утопился Аркадий Ильич Никодимов! Наш веселый, остроумный, добродушный и отзывчивый секретарь пре­зидиума райисполкома. Сама мысль об этом была чудо­вищно нелепой. Спокойный, уравновешенный человек лет тридцати пяти. Женат на хорошей, интеллигентной женщине-учительнице. Жили душа в душу! Считался от­личным работником... Собирался вступить в партию. Да что за чертовщина!

...В кабинете предрика Пахомова собрался весь рай­онный актив. Уполномоченный угрозыска докладывает:

— Рано утром жительницы вышли полоскать белье...

— Что ж их, ради воскресенья, на реку понесло? — перебивает хмурый Пахомов, хотя это совершенно не от­носится к делу.

— Завтра опять праздник,— поясняет Дьяконов,— ка­кой-то Егорий вешний...

— Так вот,— продолжает уполномоченный,— Арка­дий Ильич прошел в конец мостков. Там свайные мост­ки, знаете, где летом лодки стоят? Женщины окликнули, предупредили, чтобы не упал в реку. Вода бешеная, ве­сенняя. Аркадий Ильич обернулся, махнул прачкам ру­кой и бросился в воду, как был в одежде. Женщины рассказывают, что два раза видали, как из воды подня­лась рука Никодимова, а затем он скрылся из глаз за поворотом реки, там, где наш мост...

Уполномоченного розыска дополнил Шаркунов:

— Меры приняты. Тело ищем. По берегам поехали конные милиционеры.

— А лодки, лодки?! — волновался Пахомов.— Надо проверить: вышли ли на поиски лодки?!